Читаем Пьесы полностью

Морис. Нынешним летом или осенью. Мюнхен, Вена… может быть, Будапешт, возвратимся через Прагу и Дрезден. Примерно так.

Этьен. Это было бы чудесно! Вот только как быть с мамой…

Морис. Более чем вероятно, что твоей матери придется проходить курс лечения.

Этьен. Врач недоволен состоянием ее горла?

Морис. К сожалению, он явно считает его неудовлетворительным.

Этьен. Наверное, она недостаточно осторожна.

Морис. Может быть.

Этьен. Но в этом случае мама, по-видимому, рассчитывает на одного из нас в качестве сопровождающего?

Морис (неожиданно резко). Однако мне кажется…

Этьен. Ты ведь можешь себе представить, каким огромным огорчением было бы для меня отказаться от такой поездки. Но тем не менее нельзя…

Морис(глухим голосом). Этьен, взгляни на меня. (Этьен отводит глаза в сторону.) Не отворачивайся: это может ввести меня в заблуждение, а мне была бы тягостна мысль, что тебе недостает… недостает мужества.

Этьен. Но дело здесь вовсе не в мужестве, иначе все было бы куда проще.

Морис. Не знаю, не уверен. (Горничной, которая вошла в этот момент.) Что вам, Леони?

Леони. Письмо от мадам для госпожи Клеман.

Морис. Я не знаю, не вышла ли госпожа Клеман.

Леони. Мне кажется, я слышала, как хлопнула дверь на лестницу, но я не вполне уверена.

Этьен. Пойду взгляну. (Уходит.)

Леони. Может быть, мадам сообщает, когда она приедет.

Морис. Возможно.

Этьен (возвращается). Я ее не нашел.

Морис. Мы ей передадим письмо, когда она вернется. (Леоны уходит.)

Этьен. Папа, не смотри на меня так. Ведь я и без тебя понимаю, что в доме у нас не все благополучно, и меня это мучает. Подумай только: вернуться… внешне как будто ничего не изменилось, однако и ты уже не тот; ты все видишь в ином свете.

Морис (взволнованно). Дорогой мой! Что… действительно — в такой степени?

Этьен. Разумеется, я удивляюсь себе, я не понимаю, каким образом некоторые вещи не бросились мне в глаза раньше. Возможно, я оставался ребенком дольше, чем другие; либо… Нет, все-таки вряд ли все было так, как сейчас…

Морис. И однако по сути мы не менялись — ни твоя мать, ни я.

Этьен. Правда, бывали у меня тайны, которые я в пятнадцать, и даже в двенадцать лет не подумал бы поведать маме, когда рядом был ты. Но — не знаю, я не страдал от этого. Мне все это казалось в порядке вещей.

Морис. К тому же она была для тебя хорошей матерью. Может быть, она слишком пичкала тебя лекарствами, но это объяснялось непомерной заботливостью. Могло ли тебя стеснять отсутствие у нее культурного кругозора, умения вести разговор? Ведь ты редко ходил куда-нибудь с ней. Я брал тебя с собой всякий раз, когда это было возможно.

Этьен. Наверное, я что-то замечал, но, не знаю почему, меня это совсем не тяготило. Вы были моими родителями. Существуют вопросы, которые смущают тебя только применительно к другим.

Морис. Да, для ребенка мама — это все мамы, вместе взятые; дом, «у себя», — это правило: все остальное — исключение. И тем не менее — я едва смею тебе в этом признаться — в какие-то минуты, когда ты уже вышел из раннего детского возраста, меня немного коробило, что ты не выказывал ни удивления, ни беспокойства. Конечно, по сути мною владело чувство эгоистическое, грешное. Но твоя ровная расположенность к нам обоим подчас пугала меня. Мне хотелось большей уверенности в том, что ты видишь между нами хоть какое-то различие. Бывало, я сожалел о том, что ты явно наслаждаешься «очагом», который мне больше напоминал тюрьму. Не знаю, припоминаешь ли ты день, когда мы вместе прогуливались в лесу Марли: это было незадолго до твоего второго экзамена на степень бакалавра. Я готов был открыться тебе. Тогда полоса моей жизни была особенно тяжелой. Как сейчас вижу небольшую беседку среди деревьев, где я собирался поговорить с тобой откровенно. Но в последний момент что-то меня удержало — что, не знаю сам! Возможно, некое целомудрие. Или, скорее, опасение услышать ответ, который поверг бы меня в замешательство. Мне вдруг показалось, что своим поступком я могу разрушить что-то хрупкое и очень для меня дорогое. Или я был неправ?

Этьен. Нет, не думаю; тогда, вероятно, я бы действительно тебя не понял. В общем… лишь намного позже, может быть, уже после ухода в армию, я начал думать о вас… ты понимаешь, о вашей совместной жизни. К сердцу словно подкатывал комок смутного страха. Особенно после первой моей побывки. В поезде, на обратном пути на фронт. Вы оба стояли на набережной, так далеко один от другого! Эта картина преследовала меня по ночам. И, как я тебе уже говорил, я жалел главным образом не тебя. У мамы был несчастный вид; глаза ее были красны, что с ней бывает редко; а когда паровоз засвистел, она сделала рукой движение… такое беспомощное, такое жалкое…

Морис. В тот вечер, по возвращении, твоя мать устроила мне сцену.