Читаем Пестрые истории полностью

Однако дело приняло особый поворот. Мария Терезия, которую регулярно информировали о ходе расследования, решительно запретила обращаться к герцогине Аренберг за разъяснениями.

Непонятно! Ведь если бы расспросить герцогиню, та не смогла бы уйти от ответа, и вот он — первый след, который мог бы привести если уж и не прямо к отцу, то, может быть, к матери.

Ясно одно, Фелиции непременно надо было попасть в Бордо, а не в другое место, потому что у герцогини Аренберг были хорошие связи с губернатором Ришелье. Разматываем нить дальше: герцогине должно быть известно, откуда вывезли девушку, более того, она должна знать о предыдущей ее жизни. Если сопоставить с этим участие герцога Йоркского, то подозрение превращается в уверенность, что родной матерью Фелиции Юлии была сама герцогиня Аренберг.

Герцог Йоркский, младший брат английского короля Георга III (1738–1820, правил 1760–1820), по пути в Италию заехал в Бордо. Это пришлось как раз на тот период времени, когда над головой Фелиции вместо золотого облака сгустились грозовые тучи долгов. Герцог попросил срочной встречи и навестил ее в утренний час, когда Фелиция прибыла домой с бала у Ришелье.

Сразу перешел к делу: одной высокопоставленной даме стало известно, что Фелиция залезла в долги, и та просила его помочь. Герцог обещал помощь, успокоив бедняжку, что он устроит ее дела. В тот же день он прислал ей семьсот золотых луидоров и поехал дальше.

Вскоре он подал о себе весть из Милана письмом такого содержания:

Фелиция показала Кобенцлю оригинал этого письма. Значит, невозможно было подвергать сомнению ее показания в той части, что герцог во время встречи сказал ей, что та самая заинтересованная дама и есть герцогиня Аренберг, которой известен секрет происхождения Фелиции.

К сожалению, вскоре после этого герцог Йоркский скончался в Италии. Лагерь угрожающих кредиторов не уменьшился, а скрывающая тайну рождения Фелиции пелена, слегка колыхнувшись, опять упала.

Остается непонятым, почему Мария Терезия запретила все расспросы герцогини Аренберг? Хотела пощадить свою любимицу? Опасалась, что та может чересчур многое рассказать?

В руках у Кобенцля были основные нити, потянув которые, можно было доискаться истины, но он не воспользовался ими, словно опасаясь обжечься.

Если уж персону герцогини Аренберг сама императрица сделала неприкасаемой, то тайная полиция могла бы осторожно прощупать ее окружение, связи.

Но этого не случилось.

Можно было бы просить английский двор через австрийского посла поискать в бумагах герцога Йоркского: вдруг в них окажется письмо герцогини Аренберг? Им не приходилось опасаться предать гласности эту деликатную историю. Это хорошо знали в Лондоне.

Сама Мария Терезия жаловалась в письме к своему зятю Карлу Лотарингскому, что-де слишком уж большой шум поднялся вокруг незнакомки из Бордо, есть опасность, что вся Европа наполнится нежелательными слухами.

Но этого тоже не произошло.

Оставался еще один шаг, который мог бы привести к результату: обратиться непосредственно к герцогу Ришелье.

Бывший посол в Вене, наверняка, мог бы рассказать, что он слышал от своей протеже, кстати, в ее же интересах. Более того, как всесильный правитель Гиени он мог бы и сам распорядиться провести следствие о визитах то и дело появлявшегося там таинственного незнакомца с большими деньгами, что гораздо сильнее продвинуло бы дело, чем все двадцать четыре заседания комиссии Кобенцля.

Этого тоже не сделали.

Следствие было окончено в таком незавершенном виде, ждали приказа из Вены.

В это время серьезная болезнь свалила Кобенцля в постель. Больше он не встал. За два дня до кончины он получил от канцлера фон Кауница распоряжение приостановить все действия по делу девушки до дальнейших распоряжений.

Что могло случиться в Вене? Что за новый секрет в этом и без того таинственном деле? Об этом молчат государственные акты, молчит и частная переписка, и мы не узнаем никогда. Как не узнаем мы и того, кто и по чьему приказу через четыре дня после кончины Кобенцля выпроводил девушку на бельгийскую границу.

Там этот кто-то вручил ей пятьдесят золотых и отпустил на все четыре стороны.

О ее дальнейшей судьбе ничего не известно. Кажется, все же ей помогала некая таинственная рука, которая то прикасалась к ее судьбе, то непонятным образом, словно пугаясь собственной дерзости, отстранялась.

Возможно, в Брюсселе точно знали, что с бельгийской границы ее не гонят в никуда, а на французской границе уже кто-то ждет. Может быть, ее судьба повернулась к лучшему, если удалось выйти замуж; а может, и к худшему, если ей пришлось жить своей красотой.