С 11 часов утра до 6 вечера лежал капитан Сивилль под землей. Был у него верный слуга, с наступлением вечера испросил он разрешения у командира разыскать тело своего господина и позаботиться о достойном его захоронении. Монтгомери, комендант крепости, дал такое разрешение и еще приставил к слуге одного офицера. Они отыскали на краю рва свежую могилу, слуга раскопал ее и вытащил два трупа. Ни в одном из них не признал он своего хозяина, настолько лицо его было изуродовано ужасным шрамом и испачкано грязью, смешавшейся с кровью. Уложил он трупы опять в могилу, присыпал землей и отправился было дальше. Но тут офицер заметил, что рука одного торчит из земли, подошел ближе, чтобы закопать ее в землю. Тут при свете луны что-то блеснуло: это был бриллиант перстня на пальце убитого. Сняв перстень, показал его слуге. Крик радости вырвался у того: он узнал перстень хозяина. Помчавшись к могиле, снова раскопал ее, очистил лицо и только теперь узнал его. Пока он с плачем обнимал и целовал тело, ему почудилось, что голова хозяина все еще теплая. Взвалил тело на спину и отнес в крепость к военным врачам, те посмотрели и сказали, делай с ним, что хочешь, у них очень мало лекарств, их нельзя разбазаривать на такой безнадежный случай. Слуга отнес мертвого капитана к себе на квартиру и там сидел возле него пять дней и пять ночей. Раненый за все это время даже не шелохнулся, только видно было, что его мучит сильный жар. Тут появились родственники, они позвали врача, врач разжал ему зубы и влил немного мясного бульона, а в рану положил тампон. На другой день тампон вобрал в себя содержимое раны, больному полегчало, он стал потихоньку приходить в себя, только был очень слаб, едва мог шевелить губами, да и жар продолжал упрямо держаться.

Но судьбе было угодно, чтобы капитан Сивилль так просто бы не отлежался после захоронения заживо. Тут вышло новое осложнение.

26 октября войска короля штурмом взяли город. Квартиру капитана занял один офицер королевской армии; его слуги подняли больного из его постели и бросили на соломенный мешок в какой-то маленькой комнатенке. Здесь он преспокойно мог бы и погибнуть без соответствующего ухода, только вышло не так. Был у капитана младший брат, его враги прослышали, что в таком-то доме лежит раненый офицер по имени Сивилль, туда они и направились с намерением отправить своего врага (брата капитана) на тот свет. Убедившись в том что это не тот человек, они не стали добивать капитана, а в гневе подхватили его с соломенного мешка и выбросили из окна. Двор, куда выбросили капитана, был конюшенным двором, и под тем самым окном в кучу был сложен навоз. Раненый упал на мягкую навозную кучу без всякого для себя вреда, три дня и три ночи пролежал на навозе в одной рубашке, без еды и питья, на пронизывающем холоде осенних ночей. Никто не подходил к нему в этой суматохе, только одна старушка видела, что он там валяется, но подумала, он мертв.

Среди сторонников короля у капнтана оказался один добрый родич, он прослышал, что здесь будто был какой-то офицер по имени Сивилль, ну и пришел поинтересоваться, что да как. Старушка ему рассказала, что господин этот помер и уже три дня лежит на навозной куче. Родич поспешил туда: Сивилль все еще был жив! Родственник забрал его к себе, стал ухаживать за ним, и выяснилось, что трехдневный пост не повредил ему, а от холода спасло его тепло навозной кучи; жар у него созсем спал. Отвезли его на корабле в замок на берегу Сены, там потихоньку он оправился, несмотря на последнее испытание, через которое ему пришлось пройти во время жуткого лечения: ему на рану клали компресс из пропитанных яичным желтком хлебных крошек.

В августе следующего года он вновь возвратился уже здоровым в высший свет. И снова пошел на военную службу. Дальнейшая жизнь его была полна превратностей; пришлось бежать в Англию от преследований, которым подверг протестантов Генрих III, при Генрихе IV возвратился на родину и стал военным комиссаром. Умер он в 1610 году 74 лет от роду.

Причиной же его смерти стало воспаление легких, которое он подхватил, пробродив полночи под окном одной молоденькой барышни. Злословный свет не преминул сочинить ему эпитафию:

Покоится здесь тот, кто умер дважды.

И дважды к жизни возвращался вновь.

Но в старости познав любовь.

Он умер от любовной жажды.

От этой хвори нет лекарства,

И в том, увы, ее коварство.

Пер. Л. Н. Якушина

Слухи из-под пера писателя

Мистификация

Я опять затрудняюсь заменить это слово каким-нибудь подходящим из родного языка. Я уже писал однажды, что можно выбирать любое: обманывать, надувать, намеренно вводить в заблуждение, тешиться обманом, строить каверзы, дурачить, наставлять нос, плутовать, жульничать, околпачивать, подделывать, — но ни одно из них само по себе не передает всех оттенков смысла этого слова. Итак, я остановлюсь на мистификации.

Пески Оссиана