Читаем Пестрые истории полностью

Два издания книги указывают на то, что эти подробности возбуждали интерес тогдашнего ученого мира. Но уже довольно скоро выяснилось, что автор не был сиротой, никогда не попадал в кораблекрушения, поскольку никогда не плавал по морям и не бывал в Австралии. И звали его не Жаком Садером, а настоящее его имя было Габриель де Фуаньи[136], и был он когда-то монахом-францисканцем. А весь этот этнографический опус не что иное, как плод его собственной фантазии.

Легенда о самооплодотворении в более ранней истории имеет свою предшественницу.

Жан Молине[137], французский летописец времен Людовика XI, описал в своей хронике такое событие:

Об этом монахе я прочитал и у Бейля[138](в его «Словаре», в статье под вокабулой «Sadeur»), Бейль, конечно, сильно сомневается и сожалеет, что хроника так скупо завершает свой рассказ, что же стало с монахом после родов?

Мне посчастливилось больше, чем Бейлю: из другого источника открылось продолжение этой удивительной истории и ее конец. Согласно этому источнику, монах был сам из Иссуара в Оверни. Роды-таки произошли, на свет появился хорошо развитый мальчик — так сказать, результат самооплодотворения. Суд решал скоро: несчастного (или несчастную?) приговорили за сатанинский блуд к сожжению вместе с ребенком. Их пепел не рассеяли, как тогда было принято, а закопали, поставив над ним камень с надписью, ставшей притчей во языцех:

Mas, mulier, monacus, mundi mirabili monstrum.

(Мужчина, женщина, монах, жуткое чудовище на земле).

В этой истории, вероятно, есть какая-то правда. Несчастный мужчина-мать скорее всего был женщиной. А эта его сущность не была распознана потому, что ее прикрывали, уж не знаю какие, мужские причиндалы. Ну а почему она не призналась в суде, кто был настоящим отцом, — того, за неимением фактов, даже подозревать нельзя.

Удивление

Сегодняшние врачи сомневаются, тем самым впадая в ересь, потому что не верят ветхозаветному случаю с Иаковом и Лаваном[139].

Мы читаем в Библии, что Иаков наконец-то оставил службу у эксплуататора Лавана и хотел идти домой вместе с молодой супругой, старушкой Рахилью, за которую отрабатывал двадцать лет. Он знал, что из-за причитающейся ему платы выйдет спор, поэтому и выступил с кажущейся скромной инициативой: не желает он ничего иного, как из овечьего стада вновь народившихся ягнят, да только пестрых. А белые и черные пусть остаются в стаде Лавана.

Тот, конечно, ухватился за отличную сделку, а чтобы еще более уменьшить риск, отогнал всех имеющихся пестрых овец на дальние стада, в трех днях пути, а белых и черных оставил на Иакова.

Иаков, однако, сделал такое: с тополей и орешника нарезал прутьев, зачистил их от коры местами, до пестроты, и перед тем как оставленным на его попечение баранам исполнить свои обязанности с местными овцами, сложил те прутья в водопойное корыто. Скот глядел на пестрые прутья и удивлялся, и зачинал только пестрое племя[140].

Иаков таким способом разбогател. Как говорит Ветхий Завет: «И сделался этот человек весьма, весьма богатым, и было у него множество мелкого скота, и рабынь, и рабов, и верблюдов, и ослов» (Бытие, 30:43). Иосиф Флавий[141] умалчивает о случае с пестрыми ягнятами, сообщая только, что Иаков угнал половину скота Лавана «без ведома того».

Как бы там ни было, а только в рыцарские времена Иакова вряд ли посвятили бы в рыцари. Потому хитрости ему хватало: проделка, которой он одурачил отца своего. Упоминаю об этом здесь только потому, что Исав мог быть первым на земле монстром — настолько космато было его тело, что Иакову удалось спрятанными в козий мех руками выманить отеческое благословение. «Голос Иакова, а руки Исавовы», — сказал обманутый слепец.

Можно было бы еще рассказать о пособничестве матери, о сомнительной истории с тарелкой чечевицы, о Рахили и украденном истукане — но все это относится скорее к области уголовного права.

Я продолжаю.