Читаем Пестрые истории полностью

Однажды он захотел повторить деяние Ксеркса, построившего мост через Геллеспонт. Тогда он перегородил залив между Байями и Путеоли (современные Байя и Поццуоли) шириной 3 600 шагов гружеными кораблями, собранными со всей страны. (В Поццуоли по сей день мол называют «ponte dia Caligola» — мостом Калигулы.) Он так гордился своим творением, что целых два дня ездил по нему; один день верхом на лошади, другой — на колеснице в сопровождении двора и военных. Простом люд, конечно, повалил на берег поглядеть на великолепное сооружение. Император дружелюбно приглашал стоящих на берегу пройти на мост, а оттуда солдаты… сталкивает их в море. Кто пробовал спастись, тех веслами толкали в глубину.

Зрелище человеческих мучений относилось к разряду его любимых развлечений. Даже посреди пиров он призывал приговоренных к пыткам, чтобы на его глазах на них испробовали пыточные инструменты. Был у него один солдат, особенно ловко отсекавший головы, ему поручалось приводить из тюрем заключенных и, пока император закусывал, рубить им головы.

Однажды во время официального торжественного пира он вдруг разразился ужасным хохотом. Справа и слева от него сидело по консулу, похолодев, они спросили, чему он так смеется? Любезный ответ был таков: «Как же не смеяться, как подумаю, стоит мне только кивнуть, и вам обоим перережут горло!»

Диких зверей для зрелищ откармливали мясом. Случилось как-то, что в городе сильно подскочили цены на мясо. А Калигулу вдруг охватил приступ бережливости. Он обошел тюрьмы, произведя смотр заключенным, и лично отобрал тех, мясом которых предстояло впредь досыта кормить диких зверей. Но посылал он их на бойню не за какую-то провинность, а просто так, наугад или… шутки ради. В одной тюрьме, остановившись в дверях, рассматривая строй заключенных, в котором случайно оба крайних были лысыми, отдал приказ: «от этого лысого до того лысого — всех».

И это дикое чудовище в человеческом обличье, любующееся муками других, сам был таким трусом, что боялся грома и молнии. Даже при малейшем шорохе он вздрагивал, накрывал голову, а уж если гремело, со страху лез под кровать.

Видимо, была у него причина страшиться гнева Юпитера, сыплющего небесные камни. Ведь он не удовольствовался полагающейся римским императорам посмертной консекрацией, то есть обожествлением: он уже при жизни сделал себя богом. Построил храм, назначил жрецов, совершал жертвоприношения богу Гаю Цезарю Калигуле. В храме воздвиг себе, как богу, памятник в натуральную величину, покрытый позолотой, который каждый день обряжали точно в такое же платье, какое было на нем тогда.

Однако эти повседневные одежды не были будничными. Он показывался то в сверкающей драгоценными камнями кур-тке с капюшоном, то в великолепном женском платье, то в солдатских сапогах, то в женских туфлях. Однажды появился весь напыщенный с позолоченной бородой, а в другой раз — в известном наряде богини Венеры.

Культ своего покровителя, бога Юпитера, он осквернил тем, что велел привезти из Греции его наиболее известную статую, отбить ей голову и на ее место приладить свою, — и это с главным-то богом-олимпийцем…

Поскольку он вообразил себя не только императором, но и богом, то и относился к каждому из своих подданных с величайшим высокомерием и надменностью, причем не делал никаких различий: и к владельцам дворцов, и к населению бедных кварталов он относился одинаково.

Бывало, самых авторитетных и уважаемых сенаторов заставлял он пешими идти за своей колесницей, и им приходилось в их длинных тогах тащиться за ним, делая несколько тысяч шагов. Других сенаторов приглашал к столу, но не за тем, чтобы они с ним разделили трапезу, а чтобы те, подобно слугам-рабам, надев фартук, прислуживали ему.

Он плохо спал, по ночам мог только дремать несколько часов. Однажды его и без того кратковременный сон был прерван шумом, проникавшим во дворец с улицы, — народ уже за полночь толпился перед его воротами, чтобы получить бесплатные места на завтрашнее представление в цирке. Рассвирепев, он послал своих телохранителей, и они кнутами разогнали многотысячную толпу. Началась страшная паника. В дикой давке и столпотворении погибли сотни мужчин и женщин.

Бои гладиаторов происходили в дневное время. Натянутые над амфитеатром козырьки из парусины защищали зрителей от солнца. Калигула, будучи порой в игривом настроении, повелевал свернуть козырьки и бросал в жертву палящим лучам знойного южного солнца публику на дешевых местах. А чтобы никто не мог сбежать, его солдаты перегораживали все выходы.