Читаем Пестель полностью

Генерал Витт был авантюристом, полицейским агентом и шпионом — но по мироощущению он был близок к декабристам. Как и членам тайных обществ, ему было тесно в рамках сословного бюрократического общества; эти рамки он пытался преодолеть. «Особость» генерала вполне чувствовали и власти: несмотря на все услуги, оказанные Виттом, ему не доверяли, подозревали в неблагонадежности. Когда цесаревич Константин Павлович узнал о существовании военного заговора, он решил, что организовал его именно граф Витт. Константин утверждал: «Я полагаю, что все это дело не что иное, как самая гнусная интрига генерала Витта, лгуна и негодяя в полном смысле этого слова; все остальное одни прикрасы. Генерал Витт такой негодяй, каких свет еще не производил, религия, законы, честность для него не существуют, словом, этот человек, как выражаются французы, достойный виселицы». Следствие по делу о тайных обществах очень заинтересуется впоследствии личностью и делами Витта.

Генерал Витт дружил с другим генералом, Сергеем Волконским. Размышляя впоследствии об агенте Витта Бошняке, Волконский заметит: «При его образованности, уме и жажде деятельности помещичий быт представлял ему круг слишком тесный. Он хотел вырваться на обширное поприще — и ошибся». Видимо, эта фраза вполне применима и к самому Витту, с той только разницей, что он не был помещиком.

Генерал Витт в итоге донес о южном заговоре императору Александру I, и с этой точки зрения он не заслуживает никакого исторического оправдания. Но и Пестелю высокие идеалы не мешали организовывать в армии тайную полицию и следить за инакомыслящими. Витт был интриганом — но и те декабристы, которые имели хотя бы минимальную возможность влиять на армейскую политику, тоже вольно или невольно участвовали в интригах. Тот же Пестель был интриганом гораздо меньшего масштаба, чем Витт, но только потому, что обладал гораздо меньшей значимостью в обществе и армии. Цесаревич Константин считал Витта беспринципным «негодяем», «достойным виселицы». Однако и Пестеля царский брат характеризовал сходно: «У него не было ни сердца, ни увлечения».

О политических взглядах генерала мы ничего не знаем. Однако почему не предположить, что поляку Витту не была безразлична судьба его родины — Польши? Другом генерала был великий польский поэт, участник освободительного движения Адам Мицкевич. В доносе на декабристов Витт противопоставлял «неблагонадежным» заговорщикам вполне «безупречного» с точки зрения поведения Мицкевича. В конце 1824 года генерал хотел вступить в Польское патриотическое общество. В польский заговор Витта не взяли, боясь его авантюрной натуры. Но, подавая свой донос на Южное общество, генерал не включил туда известные ему факты антиправительственной деятельности поляков.

Кроме того, у Витта были веские личные причины добиваться вступления в заговор: у него возник острый конфликт с Аракчеевым, начальником всех российских военных поселений. Согласно мемуарам того же Волконского, Витту необходимо было «выпутаться из затруднительной ответственности по растрате значительных сумм по южному военному поселению, состоявшему в его заведовании». Конечно, растраты характеризуют Витта однозначно негативно. Но такого же рода деятельность не мешала Пестелю испытывать, по его собственным словам, «восхищение и восторг», размышляя о будущем счастье республиканской России. Вообще, однозначно хороших или однозначно плохих людей практически не было ни в лагере декабристов, ни в лагере их идейных врагов.

Главным противником принятия генерала в тайное общество оказался Алексей Юшневский. Генерал-интендант не считал возможным доверяться растратчику и «шарлатану». Он резко возражал против принятия Витта в заговор, говорил, что цель генерала — «подделаться правительству», «продав» заговорщиков «связанными по рукам и ногам, как куропаток». Согласно показаниям Юшневского на следствии, он «не верил» предложению генерала и «признавал необходимым» «прекратить существование самого общества». Но то, что, по мнению генерал-интенданта, характеризовало человека однозначно негативно, вызывало у Пестеля не столь однозначную реакцию.

Пестель в целом был склонен принять предложение Витта: если бы военную революцию на юге поддержали военные поселения, это значительно увеличило бы шансы на успех. Особенно в ситуации открытой вражды с генералом Киселевым. Растраты, по его мнению, вовсе не являлись поводом для того, чтобы не принимать генерала в заговор.

Конечно, и Пестель понимал, что Витт в принципе может оказаться предателем. Но человек, опасающийся ответственности за финансовые преступления, будет, скорее всего, хранить верность заговорщикам — поскольку успех «предприятия» поможет ему избежать ответственности. Судя по взаимоотношениям Пестеля с его дивизионным и бригадным начальниками, именно так лидер заговора и думал, и действовал.