Эля. Мы еще шубу мою белую угробили! Он тогда во двор вынес старые магнитофонные пленки – ну большие такие, не помню, как они называются…

Мать. Бабины…

Эля. Ну да… Мы их размотали и играли в лошадки. Ну, я, конечно, была лошадью, а он правил. А шуба белая была! Черт его знает, то ли вся пленка так мажется, то ли только эта была такая, от старости! Я потом как зебра стала!

Мать. Бабушку чуть инфаркт не стукнул, когда она за тобой во двор спустилась… Ты вообще была к пленкам неравнодушна. Я как-то тебя на несколько минут в большой комнате оставила одну. Чувствую: затихла. Ну, думаю, творит что-то. И точно! Ты у всех кассет отца пленку размотала и вокруг ножек стола и стульев намотала. Маленькая совсем была, еще не ходила. Ползала только смешно так – одну ногу подожмешь, а другой отталкиваешься…

Мать задумчиво улыбается. Эля вдруг бросает вилку и неловко прижимается к материнскому плечу.

Ничего, Элечка, ничего… Все устроится как-нибудь… Ты только себя береги – не делай глупостей больше, чем надо…

Эля. А что, кто-то знает, сколько надо?

Мать. Не ершись. Ты знаешь, сколько надо. Ну вот что ты для нас с отцом все время спектакли разыгрываешь? Кому это надо? Какие мы уже есть – такие и есть. Жизнь ведь заново не перепишешь. А тебя мы очень любим, и ты это знаешь.

Эля. Если вы так меня любите, что ж всю жизнь так построили, что ни вам, ни мне жизни нет? Отец вечно под прицелом сидит, ты рядом с ним с ума сходишь, а мне в универе газетами в морду тычут с такими глазами, будто я всю жизнь массовыми казнями занимаюсь…

Мать. Ну поверь, детка, нам ведь никто выбора не предлагал – сидеть под прицелом или нет. Разве могли мы знать, что все так повернется? Когда папа бизнес начинал, примеров ведь не было. И посмотреть, как бывает, негде было. Он – первооткрыватель в каком-то смысле. Судить легко уже после всего, а ты попробуй, сделай что-нибудь самостоятельно, без подсказки, без учебников и учителей – носка простого не свяжешь, а тут бизнес… Да еще и наша дорогая родина, где все переворачивается с ног на голову каждые полчаса… В этой клоаке можно быть либо самым сильным, либо мертвым… А что вообще бизнесом занялся, так он – настоящий мужчина. А у настоящего мужчины должно быть Дело, Предназначение, чтоб он себя мужиком чувствовал… И, не разрушив, ты его с пути не свернешь. Ты ведь тоже за Глебом своим побежишь, куда он позовет – отговаривать не будешь…

Эля. Не буду…

Мать. Ну вот видишь…

Пауза.

Эля. Мне иногда кажется, что Бог нас до сих пор бережет, чтоб хоть один пример любви на свете оставить… Вы с папой – динозавры… Все его знакомые по двадцать раз юбки поменяли…

Мать. Да уж. Двадцать один год прожили – и все еще друг друга терпим. Я боюсь, что ты у меня тоже динозавр, – яблоко от яблони недалеко падает…

Эля. Да это хорошо, мам! Размениваться не надо…

Мать. Да? Ну, дай-то бог… Эль, может, вы не сразу пойдете-то? Ты бы хоть подлечилась, а? И пальто себе купила б нормальное – ну ведь не на весь ведь свет пупком сверкать! И потом, можно и на машине ездить – чего обязательно пешком-то таскаться!

Эля. Ой, мать, перестань! Ты, как всегда, на всякие мелочи переходишь!

Мать. Так я тебя не на помойке нашла! И ты его от воспаления легких полечишь разок, тоже будешь цепляться, какое пальто на него одеть и какой шарф завязать! Погоди еще, пыль в зад набьется – вспомнишь меня…

Эля. Ладно, ладно, мам… Я тебя люблю…

В комнату возвращаются мужчины.

Действие пятое

Сцена 13

Глеб, Эля и ее родители сидят за столом в столовой. Стол накрыт к чаю. Лакей чинно разливает чай. Глеб удивительно преобразился. Он прилично одет, хорошо причесан и побрит. В воздухе висит неловкое молчание.

Отец (уходящему лакею). Мерси, Жак, мерси!

Лакей (учтиво кланяется). Да-рьен! Медам, месье… (Степенно удаляется.)[59]

Эля (ей явно неудобно, но едва лакей закрывает за собой дверь, передразнивает его). Медам, месье, синьоры! Как жаль, что в этой пьесе бездарные актеры…

Отец (Глебу). Мы наняли прислугу из настоящих французов… Как это ни странно, но у иммигрантов настолько развито чувство социальной справедливости, что они просто не могут нормально работать по дому. О русских я и не говорю… Они вообще всегда славились классовой нетерпимостью к работодателям. Жаку, правда, приходится платить зарплату профессора Сорбонны, но зато он из знаменитых. Его предки прислуживали еще маркизу де… Как его бишь? Черт, забыл его имя… Вылетело из головы! Макризу де…

Эля (тянет руку, как в школе). Можно, я скажу, я помню…

Отец. Ну?

Эля (гордо). Маркизу де Саду!