Читаем Песнь молодости полностью

Сюй Нин отправился в парк «Бэйхай»[70] и бродил там до темноты. Под порывами теплого летнего ветерка уныло шелестели сосны. Посетителей в парке почти не было. Сюй Нин невидящим взглядом смотрел на мрачный, серый купол небосвода, усеянный мириадами звезд. Перед его глазами возник образ хрупкой девушки… Где она сейчас? В горах Чанбайшань?[71] Или в дремучей тайге Хэйлунцзяна?[72].. Цуй Сю-юй! Он так старался забыть ее, но последние дни образ девушки с новой силой завладел его сердцем, вызывая в нем чувство стыда и боли.

«Она наверняка забыла меня — разве трусов помнят!..» Сюй Нин с силой сжал виски, и в тот же миг в его ушах зазвучал голос Ло Да-фана: «Друг! Какое было бы счастье, если бы мы могли сражаться рядом, плечом к плечу!» Ему стало жарко. Он расстегнул рубашку и, обхватив руками голову, долго сидел, не двигаясь, на холодном камне.

Отец Сюй Нина был мелким чиновником. Умер он совсем молодым. Овдовев, мать на пенсию за мужа вырастила сына и дала ему возможность поступить в университет. С детства Сюй Нин рос в атмосфере достатка и уюта мелкобуржуазной семьи. Чрезмерная забота и любовь матери сделали его мягким и податливым, хотя с виду Сюй Нин казался крепким. Сблизившись с Лу Цзя-чуанем и его товарищами, он с энтузиазмом принял участие в революционной деятельности. Но как только дело дошло до решительной битвы, когда потребовалось кое-чем пожертвовать, Сюй Нин согнулся, как красивое, но хрупкое деревцо, неспособное противостоять сильному ветру.

Когда Цуй Сю-юй, преисполненная патриотических чувств, вступила в Северо-Восточную добровольческую партизанскую армию, она надеялась, что и ее любимый пойдет вместе с нею. А Сюй Нин колебался: еще каких-нибудь два года — и университет будет окончен… Потом, как быть с матерью?.. И еще — это были его сокровенные мысли, которыми он никогда и ни с кем не делился — ведь он не уроженец Северо-Востока, и ему чужд этот край, кажущийся таким холодным и пустынным по сравнению с его родиной — прекрасной Цзянсу[73]! Наконец чары хорошенькой Бай Ли-пин… Цуй Сю-юй и другие смельчаки уехали, а он так и остался доучиваться в университете и сидеть с матерью. А впоследствии, когда белый террор усилился, Сюй Нин и вовсе перестал участвовать в революционной деятельности. С началом боев добровольческой армии с японцами на севере провинции Чахар, подбадриваемый Лу Цзя-чуанем и Ло Да-фаном и желая загладить прошлые ошибки, Сюй Нин стал упорно уговаривать мать позволить ему вступить в армию. Но эти разговоры ни к чему не привели: мать не соглашалась. И пыл Сюй Нина быстро остыл. В то время как вокруг него царил подъем, он страдал и пребывал в нерешительности.

В этих раздумьях привычка к теплой, спокойной жизни одержала верх: Сюй Нин решил не ехать. И тем не менее, когда он выходил из парка, у него дрожали ноги, а в глазах стояли слезы. Ему было стыдно.

Чтобы не привлекать к себе внимания гоминдановской полиции и избежать репрессий, студенты, направлявшиеся на фронт, уезжали из города со станции Парк Цинхуа за воротами Сичжимынь. Сюй Нин хотел было проводить их, но, дойдя до ворот Сичжимынь[74], повернул обратно: его мучила совесть. Вернувшись в общежитие, он целый день провалялся на кровати и только вечером, вспомнив о матери, в унылом настроении направился домой. Откинув прикрывавшую вход бамбуковую занавеску, он увидел мать, стоявшую на коленях перед статуей бодисатвы и шептавшую молитву:

— О бодисатва! Наимилосерднейшая Гуаньинь! Молю тебя, сжалься надо мной, пусть сын живет спокойной, тихой жизнью, пусть он навсегда останется дома! Помоги ему, вразуми его не покидать матери…

Не удержавшись, Сюй Нин прыснул от смеха. Мать в испуге вздрогнула. Повернувшись и увидев в дверях сына, она быстро встала, бросилась к нему и в безумной радости, словно небо наградило ее несметными богатствами, затараторила:

— Мальчик, мальчик мой! Ты не уехал? Вот и хорошо! Бодисатва помогла! Спасибо тебе, добрейшая! — повернувшись, мать снова стала на колени перед изображением богини. — Всемилостивейшая Гуаньинь! Помогли мои молитвы! Благодарю тебя за то, что защитила моего сына!..

— Мама, — с горькой улыбкой проговорил Сюй Нин, — оставь этих идолов! При чем тут боги? Я сам решил не ехать. Дай-ка что-нибудь поесть, я проголодался.

Несмотря на грубость сына, мать была страшно рада. Она быстро принялась готовить Сюй Нину еду, украдкой поглядывая на него, словно опасаясь, как бы не улетело ее сокровище.

За ужином она неожиданно спросила:

— У этих твоих уехавших товарищей… что, ни у кого нет семьи?

— Почему нет? Есть! Ведь не из глины же их вылепили.

— Выходит, матери отпустили их?.. Удивительно!

Застыв от изумления, она недоверчиво смотрела на сына.

— Не все же такие, как ты! — Сюй Нин метнул на мать гневный взгляд. — Они понимают, что такое любовь к родине, и хотят быть настоящими матерями… Придет враг — все погибнем!