Читаем Песнь Кали полностью

– Это книги? – спросил Дас, сделав, неуклюжий жест замотанными в тряпки руками.

– Да.

Я опустился на колени на деревянный пол и положил пакет на столик. Жертвоприношение. Фонарь зашипел. Зеленовато-желтый свет освещал чешуйчатые пятна разложения на правой щеке поэта. Глубокие борозды на голове казались белыми в сравнении с темной кожей. Сгустки слизи закрывали изуродованные ноздри Даса, и свист его дыхания отчетливо слышался на фоне шипения лампы.

– А-а-а, – вздохнул Дас. Он почти благоговейно положил руки на мятую бумагу. – Книжная торговля Мэнни. Да, мистер Лузак, когда-то я был хорошо с ним знаком… Как-то во время войны я продал Мэнни свое собрание романтической поэзии, поскольку не хватало денег на жилье. Он отложил книги до тех пор, пока я не смог выкупить их через несколько лет.

Большие, влажные глаза Даса вновь остановились на мне. И я в очередной раз невольно испытал потрясение от застывшего в них сознания боли.

– Вы принесли мне Эдвина Арлингтона Робинсона?

– Да, – ответил я. Голос мой дрожал, и я резко прокашлялся. – Не уверен, что ставлю его столь же высоко, как вы. Возможно, вы измените свое мнение. Его «Ричард Кори» недостоин поэта. Здесь нет надежды.

– Иногда надежды нет, – прошептал Дас.

– Хоть немного надежды есть всегда, мистер Дас.

– Нет, мистер Лузак. Иногда остается только боль. И покорность перед болью. Да, возможно, неприятие мира, требующего такой боли.

– Неприятие есть одна из форм надежды, разве не так, сэр?

Дас долго смотрел на меня. Потом он бросил быстрый взгляд в сторону затемненной задней комнаты и поднял книгу, которую читал.

– Это вам, мистер Лузак.

Он положил ее на столик, чтобы мне не пришлось брать ее из его рук.

Книга была старая, тонкая, в красивом переплете, с толстыми, тяжелыми пергаментными листами. Я провел рукой по тисненому матерчатому переплету и раскрыл ее. Тяжелые листы не пожелтели и не стали хрупкими от возраста. Корешок не приобрел жесткости. Все в этом тонком томике говорило о мастерстве и бережном отношении.

Некоторые из стихов были на бенгальском, другие – на английском. Стихи на английском я узнал сразу. Длинная надпись на форзаце была на бенгальском, но та же самая рука нанесла заключительные слова на английском: «Юному Дасу, самому многообещающему, из моих «Избранных Восьми». С любовью…» Подпись была неразборчива, но я видел ее недавно под стеклом, торопливо нацарапанную под речью нобелевского лауреата. «Рабиндранат Тагор, март 1939».

– Я не могу принять это, сэр.

Дас лишь посмотрел на меня. В его древнем, вневременном взгляде застыла печаль, но теперь его озаряла целеустремленность, которой я до этого не замечал. Он смотрел на меня, и я больше не стал спорить.

Дрожь прокатилась по телу поэта, и я понял, какие усилия требовались от него для сосредоточенного разговора. Я поднялся, чтобы уйти.

– Нет, – прошептал Дас. – Ближе.

Я опустился на одно колено. От распадающейся плоти несчастного исходила вонь. У меня у самого по коже побежали мурашки, когда я наклонился, чтобы лучше слышать.

– Сегодня, – заскрежетал он, – я говорил о власти. Все насилие есть власть. Она – именно такая власть. Она не знает пределов. Время ничего не значит для Нее. Боль для Нее имеет сладкий запах жертвы. Сейчас Ее время. Ее песня не имеет конца. Ее время прошло еще один круг.

Он перешел на бенгали, потом – на ломаный французский, потом заговорил на хинди. Он бредил. Глаза смотрели куда-то в пространство, а болезненный, свистящий поток слов уходил в пустоту.

– Да, – печально сказал я.

– Насилие есть власть. Боль есть власть. Сейчас Ее время. Вы видите? Разве вы не видите?

Он сорвался на крик. Я хотел успокоить его, прежде чем ворвутся капалики, но мог лишь стоять, преклонив колено, и слушать. Огонь в лампе потрескивал в такт его возбужденному шипению.

– Центр не может выдержать. На мир выпущена чистая анархия! Песнь Ее только началась…

Старик подался вперед, из его источенных легких вырывалось хриплое дыхание. Потом он, казалось, пришел в себя. Дикое, рассеянное выражение глаз сменилось страшной усталостью. Изъеденная проказой рука поглаживала стопку книг на столе, словно кошку. Заговорил он уже спокойным, почти будничным голосом.

– Знайте, мистер Лузак: это век невыразимого. Но есть деяния за пределами невыразимого.

Я взглянул на него, но Дас на меня не смотрел. Он вообще не смотрел на какой-либо предмет в комнате.

– Мы всегда были способны совершать невыразимое, – прошептал он. – Она же способна совершать немыслимое. Теперь мы вольны следовать.

Дас замолчал. Слюна смачивала его подбородок. Теперь я знал, что он повредился в рассудке. Тишина растянулась на несколько минут. Наконец, ценой больших усилий, ему удалось вывести себя из этого состояния, и он сосредоточил взгляд на мне. Гниющий обрубок руки, замотанной в грязные, прелые тряпки поднялся в благословляющим жесте.