Читаем Песнь Кали полностью

Темные шторы поглощали мой крик так же эффективно, как и свет от лампы. Язычок пламени заплясал от движения воздуха.

– Эй! Олли Оксен на свободе! Игра окончена! Присоединяйтесь!

Где-то в глубине души у меня таилось желание рассмеяться над нелепостью ситуации. Оно соседствовало с рвущимся наружу криком.

– Ладно, продолжим этот балаган, – произнес я, шагнул вперед и, выдвинув стул, подсел к столу. На свою книгу я положил камень, напоминавший теперь неуклюжее пресс-папье. Затем я сложил руки и сел тихо и прямо, как школьник в первый день занятий. Прошло несколько мгновений. До меня не долетало ни единого звука. Было так жарко, что пот капал у меня с подбородка, оставляя кружочки на пыльной поверхности стола. Я ждал.

Неощутимое движение воздуха наклонило язычок пламени.

Кто-то пробирался сквозь черные шторы.

Высокая фигура раздвинула драпировку, приостановилась, оставаясь еще в тени, а потом неуверенной шаркающей походкой вышла на свет.

Сначала я увидел глаза – влажные, умные глаза, в которых оставило след время и великое знание человеческого страдания. Сомнения прочь. Это были глаза поэта. Передо мной возник М. Дас. Он подошел поближе, и я судорожно вцепился в края стола.

Я смотрел на существо из могилы.

Серые тряпки, в которые была облачена эта фигура, вполне могли сойти за остатки савана. Зубы блестели в невольном оскале – от сгнивших губ оставались лишь обрывки бесформенной плоти. Носа почти не было; на его месте виднелась влажная, пульсирующая пленка обнаженной ткани, не закрывавшей двойное отверстие в черепе. Когда-то впечатляющий лоб не подвергся столь же опустошительным разрушениям, как нижняя часть лица, но неровные чешуйчатые пятна разъедали кожу головы, оставляя странно торчавшие пучки седых волос. Левое ухо представляло собой бесформенную массу.

М. Дас выдвинул второй стул, чтобы сесть, и я заметил, что на двух пальцах его правой руки нет средних фаланг. Остатки кисти были обернуты тряпкой, которая, впрочем, не маскировала очаги разложения на запястье, где взгляду открывались мышцы и сухожилия.

Он тяжело уселся. Массивная голова покачивалась, словно узкая шея не могла ее удерживать, а лохмотья на впалой груди быстро поднимались и опускались. Комнату наполнили звуки неровного дыхания.

– Проказа.

Это слово я произнес шепотом, но казалось, что я закричал. Язычок пламени отчаянно затрепетал, готовый вот-вот погаснуть. Светло-карие глаза смотрели на меня из-за масляного светильника, и я увидел теперь, что и веки тоже были частично разъедены.

– Боже мой, – прошептал я. – О Господи. Что с вами сделали, Дас? Это проказа.

– Да-а-а…

Я не нахожу слов, чтобы точно описать тот голос. Отсутствие губ делало многие звуки невозможными, а другие воспроизводились за счет свистящего шуршания, возникающего при соприкосновении языка с оскаленными зубами. Не знаю, как ему вообще удавалось говорить. Безумие происходящего усугублялось все еще различимым оксфордским акцентом и изящным синтаксисом натужных, шипящих фраз. Слюна увлажняла обнаженные зубы и летела на пламя светильника, но слова звучали разборчиво. Я не мог ни пошевелиться, ни заставить себя смотреть в сторону.

– Да-а-а, – произнес поэт М. Дас, – проказа. Но в наше время это называется заболеванием Хансена, мистер Лузак.

– Да, конечно. Извините.

Я кивнул, моргнул, но так и не смог отвести взгляд. Я заметил, что все еще крепко сжимаю край стола. Шершавое дерево каким-то образом помогало мне не утратить связи с реальностью.

– Боже мой, – тупо повторял я, – как это случилось? Чем я могу помочь?

– Я читал вашу книгу, мистер Лузак, – прошелестел М. Дас. – Вы сентиментальный поэт.

– Как вам удалось ее найти? – Идиот, возьми себя в руки. – Я хотел сказать, почему вы считаете эти стихи сентиментальными?

Дас медленно моргнул. Остатки век опустились как истрепанные оконные занавески, так и не закрыв полностью белки. Теперь, когда умный взгляд пропал из виду, призрак напротив меня казался в тысячу раз ужаснее. Я подавил в себе желание сбежать и затаил дыхание, пока он не посмотрел на меня снова.

В голосе Даса я сумел уловить оттенок мечтательности.

– В Вермонте действительно так много снега, мистер Лузак?

– Что? А, вы хотите сказать…, да. Да. Не всегда, но в некоторые зимы. Особенно в горах. Обочины дорог и почтовые ящики тогда размечают шестами и маленькими оранжевыми флажками.

Я нес чушь, но лучше так, чем затыкать рот костяшками пальцев, чтобы подавить рвущиеся оттуда иные звуки.

– Ах-х-х, – вздохнул Дас, и звук этот напоминал выходящий из умирающего морского животного воздух. – Хотелось бы на это посмотреть. Да-а-а.

– Я читал вашу поэму, мистер Дас.

– Да-а-а?

– Я имею в виду, поэму о Кали. Вы знаете, конечно. Вы же ее мне прислали.

– Да-а-а.

– Почему?

– Почему что, мистер Лузак?

– Почему вы посылаете ее для публикации за пределы страны? Почему вы отдали ее мне?

– Она должна быть опубликована. – Впервые в странном голосе Даса отчетливо прорезались эмоции. – Вам она не понравилась?