На мгновение Телемаху хочется все рассказать, кинуться в объятия, которые еще мгновение назад его, похоже, ждали, воскликнуть: «Друг мой, мой дорогой друг, в моей душе бушует ураган, и я не знаю, какой путь выбрать!»

А затем он замечает бродягу.

Разумеется, бродягу.

Который наблюдает из-за дверей.

И поэтому он отворачивается.

– Спасибо. Твои слова услышаны. Посмотрим, что принесет нам завтрашний день.

Кенамон на мгновение замирает, ожидая, надеясь, сдерживаясь, чтобы не положить руку на плечо мальчишке. Телемах не смотрит на него, делает вид, что того не существует, и наконец египтянин, поклонившись, уходит прочь.

В спальне Пенелопа перебирает зелья, порошки и сладко пахнущие благовония в глиняных горшочках и бутылочках.

Они привезены из Спарты, как дар от ее двоюродной сестры Елены. Это отбеливает – «ужасно, что ты позволяешь солнцу так обжигать твою кожу». Это – рисовать одну толстую черную бровь от уха до уха – «очень модно, просто шикарно». Это – румянить щеки, это – чтобы глаза блестели, а это?..

Пенелопа достает бутылочку, назначения которой гонец, привезший все это богатство, не знал.

Сестрица Елена разбирается в растениях и порошках, способных разнообразить бытие. То, как тебя видят. То, как видишь ты сам. Женские штучки. «Как это странно, – рассуждает Елена, – что наши мужья требуют от нас быть красивыми, но высмеивают нас за то, что мы прилагаем к этому усилия».

Пенелопа вкладывает бутылочку в руку Эос.

– Этого будет достаточно, – бормочет она. – Не слишком много, всего лишь достаточно.

Эос прячет бутылочку в карман.

– Завтра они принесут ножи. Женихи.

– Некоторые. Не все. А если и принесут, им это может не пойти на пользу.

– Амфином попросил разрешения переночевать сегодня внизу. Автоноя разрешила.

– Не думала, что у нее слабость к этому мужчине. А где Эвриклея?

– Обихаживает бродягу. Она требует, чтобы ему подавали лучшие сладости во дворце, мед и спелые фрукты. Думает, мы не замечаем, а он отправляет все назад нетронутым, отчитывает ее за закрытыми дверями, говорит, что она все испортит.

– Так, значит, он в постели?

– Да, но выскальзывает, как только думает, что это безопасно. Он знает дворец, знает, как пробраться повсюду тайными коридорами.

– Конечно, знает, – вздыхает Пенелопа. – Спасибо, Эос. За… Спасибо. Доброй ночи.

Эос хочется погладить Пенелопу по волосам. Хочется пропустить их сквозь пальцы, отмечая очередную седую прядку, заправить их ей за ухо. Но она этого не делает.

– Доброй ночи, моя царица, – говорит она.

<p>Глава 14</p>

Пенелопа лежит в центре кровати, рассчитанной на двоих, и не может уснуть.

Когда она впервые приплыла на Итаку, ее муж показал ей эту кровать, вырезанную из оливы, проросшей сквозь дом. Живое напоминание, как он это называл.

Само собой, вся эта идея оказалась на диво непрактичной. Дерево, будучи живым, росло, на стенах и потолке появлялись трещины и разломы, и однажды ночью это привело к обрушению целой стены, отчего Пенелопа с новорожденным сыном едва не задохнулись в облаке пыли и грязи. Дворцовые работницы, разбирающиеся в строительстве, поцокав языками, осмотрели обломки и заявили: «Мы видим корень проблемы, госпожа. Дело в том, что в твоей спальне растет дерево. Видишь, вот оно, прямо здесь».

«Но ведь это живое напоминание», – возразила юная Пенелопа, а женщины ответили, что это, может, и так, жест, конечно, красивый и все такое – но это все равно опасно.

В конце концов Пенелопа велела спилить дерево у корней и посадить рядом новое, которому позволили расти, заплетая стены ветвями, но при этом не нанося урона строению и не пуская побеги сквозь простыни. Она чувствовала, что так чтит саму суть подарка и духовно, и, что важнее, показательно, на случай если кому-то из посвященных придет в голову поинтересоваться его судьбой.

Когда Одиссей делил эту кровать с Пенелопой, ему каким-то образом удавалось захватывать ее большую часть. Сначала он пытался спать только на своей стороне, но при этом ворочался и ерзал, а она, даже будучи беременной Телемахом, считала, что не подобает жене жаловаться на то, что муж развалился и на ее половине кровати. А еще он ужасно храпел, громко похрюкивая, словно стадо кабанов, на которых он так любил охотиться. Пенелопа лежала без сна, пытаясь представить, что раскатистые горловые рулады похожи на мерный рокот моря, но, увы, они раздавались так неритмично и прерывисто, что стоило ей задремать, как очередной громогласный раскат храпа вырывал ее из сна.