И вдруг — наконец-то! — оказался на берегу моря — рядом с любимой!

Мгновение остановилось. Вис был счастлив. Он хотел одного — остаться здесь.

Но немедленно перед ним возникли двое. И он услышал их мысли.

«Вис, тебе позволяли забавляться до тех пор, пока это не угрожало ходу истории…»

«Я виноват», — впервые подумал Вис.

«Если ты перепутаешь два предмета, принадлежащие разным эпохам, — мысленно ответили двое, — это в конце концов лишь детская забава. Самое большее, что может случиться, — путаница в археологии. Но сейчас… Подумай, ты хочешь стать собственным предком!»

«Но если все-таки… — подумал Вис. — Что тогда?»

«Нельзя! — испуганно ответили двое. — Мы забираем тебя на планету вне времени».

Вис стоял, держа девушку за руку.

«Отпусти ее!» — потребовали двое.

Вис безвольно разжал руку.

— Как ты сюда попал? — спросил Виса один из исправляющихся на вневременной планете.

Вис рассказал ему о своих скитаниях.

— Чего же ты грустишь? — спросил товарищ. — Разве здесь плохо?

На этой планете было все, что нужно человеку. Здесь были лаборатории и театры, спортивные сооружения и заповедники. Запрещались здесь только путешествия во времени.

— Я бы отдал все, — признался Вис, — лишь бы стоять с ней на берегу моря…

— Не грусти, — успокаивал его товарищ. — Когда-нибудь ты возвратишься на свою планету, в свое время…

— Я поступал неправильно, — сказал Вис, сорвав травинку. — Если б я побольше знал, я мог бы заняться пересадкой времени…

ДЖЕК ФИННЕЙ

БОЮСЬ…

Я боюсь, я очень боюсь, и не столько за себя — мне, в конце концов, уже шестьдесят шесть, и голова у меня седая, — я боюсь за вас, за всех, кто еще далеко не прожил положенного ему срока. Боюсь, потому что в мире с недавних пор начались, по-моему, тревожные происшествия. Их отмечают то тут, то там, о них толкуют между прочим — потолкуют, отмахнутся и позабудут. А я-таки убежден — отмахиваться нельзя, и если вовремя не осознать, что все это значит, мир погрузится в беспросветный кошмар. Прав ли я — судите сами.

Однажды вечером — дело было прошлой зимой — я вернулся домой из шахматного клуба, членом которого состою. Я вдовец, живу один в уютной трехкомнатной квартирке окнами на Пятую авеню. Было еще довольно рано — я включил лампу над своим любимым креслом и взялся за недочитанный детектив; потом я включил еще и приемник и не обратил, к сожалению, внимания, на какую он был настроен волну.

Лампы прогрелись, и звуки аккордеона — сначала слабенькие, затем все громче — полились из динамика. Читать под такую музыку — одно удовольствие, и я раскрыл свой томик на заложенной странице и углубился в него…

Тут я хочу быть предельно точным в деталях; я не заявляю, нет, будто очень вслушивался в передачу. Но знаю твердо, что в один прекрасный момент музыка оборвалась и публика зааплодировала. Тогда мужской голос — чувствовалось, что аплодисменты ему приятны, — произнес с довольным смешком: «Ну ладно, будет вам, будет», — но хлопки продолжались еще секунд десять. Он еще раз понимающе хмыкнул, потом повторил уже тверже: «Ладно, будет», — и аплодисменты стихли. «Перед вами выступал Алек такой-то и такой-то», — сказал радиоголос, и я опять уткнулся в свою книжку.

Но ненадолго — голос, принадлежавший, видимо, человеку средних лет, привлек мое внимание снова; может, тон его изменился, потому что речь зашла о новом исполнителе: «А теперь выступает мисс Рут Грили из Трентона, штат Нью-Джерси. Мисс Грили — пианистка, я угадал?..» Девичий голосок, застенчивый, едва различимый, ответил: «Вы угадали, Мейджер Бауэс…» Мужчина — теперь я наконец-то узнал его уверенный монотонный говорок — спросил: «И что же вы нам сыграете?» «Голубку», — ответила девушка. И мужчина повторил за ней, объявляя номер:

— «Голубка»!..

Пауза, вступительный аккорд фортепьяно — я продолжал читать. Она играла, я слушал в пол-уха, но все же заметил, что играет она неважно, сбивается с ритма — может, от волнения. И тут мое внимание сосредоточилось нацело и бесповоротно: из приемника прозвучал гонг. Девушка взяла неуверенно еще несколько нот. Гонг, дребезжа, ударил опять, музыка оборвалась, по аудитории прокатился беспокойный шумок. «Ну ладно, ладно», — произнес знакомый голос, и мне стало ясно, что этого-то я и ждал, я знал, что это будет сказано. Публика успокоилась, и голос начал было:

— Ну, а теперь…

Радио смолкло. Какое-то мгновение — ни звука, только слабый гул. А потом началась совершенно иная программа: выступление Бинга Кросби вместе с сыном, последние такты «Песни Сэма», которую я очень люблю. И я опять вернулся к чтению, чуть-чуть недоумевая, что там приключилось с той, предыдущей программой, но в сущности я не слишком-то задумывался об этом, покуда не дочитал свою книжку и не начал готовиться ко сну.

И вот тогда, раздеваясь у себя в комнате, я припомнил, что Мейджер Бауэс давным-давно мертв. Годы прошли, лет пять, не меньше, с тех пор как этот сухой смешок и знакомые «Ну ладно, ладно» звучали в последний раз в гостиных по всей Америке…