Читаем Пешком над облаками полностью

Запыхавшиеся наи-вняги догнали меня на самом верхнем этаже, когда я, уже потеряв все надежды, печально оглядывал последнюю комнату, оказавшуюся моим кабинетом.

«Меня нигде нет», — пожаловался я подоспевшему толстяку.

«Ничего подобного. Ты вот он, стоишь прямо на своем месте», — возразил толстяк.

«Но я стою один, а где же я второй?»

Толстяк, непонятно почему, с облегчением вздохнул и сказал:

«Уф, значит, обошлось. Видишь ли, по нашим верованиям, ты и должен быть в единственном числе. Иначе, представляешь, сколько бы получилось недоразумений, окажись у нас два твоих «я»? Одно хочет одно, а второе — другое. Попробуй, угоди! И я, признаться, поначалу расстроился, увидев тебя и тут, и там почти в одно и то же время».

Ах, если бы он знал на самом деле о моем втором «я»! Но он не знал этого. И тем не менее именно его рассуждения навели меня на ответ, за которым я приехал на остров.

Озаренный разгадкой, я немедля кинулся к своему письменному столу. Так и есть! Посреди стола лежал лист бумаги, на котором было написано:

Письмо было написано вкривь и вкось. Но я сразу узнал эти каракули, бросился к окну и увидел за яркой границей острова темную фигурку, улепетывающую по белому льду в сторону материка Антарктиды.

Только теперь мне открылись черные планы Пыпина, решившего соблазнить меня легкой, беспечной жизнью. По его замыслу мне должно прийтись по душе такое существование, когда можно жить припеваючи, не работая, и еще принимая при этом божеские почести. О, опытный хулиган все рассчитал очень точно. И тогда общество с презрением отвернется от своего кумира, который присваивает плоды чужого труда.

Проникнув в замыслы своего врага, я ужаснулся и подумал, что, может, пока не поздно, нужно бежать из заманчивой ловушки, расставленной Пыпиным, и бросился к дверям. И не успел на какую-то долю секунды!

В кабинет вошел один из старейшин племени и голосом шталмейстера торжественно объявил:

«Покровитель! Выйди на площадь! Мы будем тебя боготворить!»

И с этой минуты наступили самые трудные дни в моей жизни. Наи-вняги поклонялись мне с утра до вечера, а когда на острове возникали новые дома и сады, они почему-то приписывали их появление моей особе. Я открещивался, горячо возражал, объяснял, что сижу сложа руки. Или праздно слоняюсь по коридорам и залам своего храма, держа над головой позолоченный нимб.

«Мы знаем: ты очень скромный!» — уважительно отвечали наи-вняги и приносили в жертву овцу, нанося ощутимый урон своему скотоводству.

Но самое тяжелое испытание выпадало на мою долю по утрам, когда мне прямо в постель приносили кипы свежих газет со всего мира — их аккуратно слал по почте кто-то, пожелавший остаться неизвестным, — и я с горечью читал в светской хронике самые подробные описания пышных праздников, которые то и дело устраивались в мою честь. Некий таинственный корреспондент, прятавшийся за псевдонимом «Правдивый Наблюдатель» и якобы аккредитованный при моем храме, не жалел цветистых эпитетов. Они повергали меня в отчаяние. Но особенно страдала от них моя бедная беззащитная скромность. Она прямо таяла на глазах. И я понял, что, если ее не спасти, мной непременно овладеет зазнайство. Но как это сделать? Где ты, моя пресловутая находчивость, воспетая в рассказах моих современников?

Однажды я, полный печали, вышел на площадь, покорно готовясь принять новую порцию незаслуженных почестей, и, сам не зная зачем, произнес перед толпой туземцев:

«Теперь у вас в изобилии фрукты и овощи. А было время, ваш остров лежал под толстым панцирем льда. Но отчего лед растаял, спрашиваю я себя? Небось от горячей воды. Бурлила вода, кипела в глубинах, точно в котле. Но вот кто-то вывел ее на поверхность, и кипяток побежал по трубам, лед растопил и снега, отогрел плодородные почвы и воздух. Или, может, я ошибаюсь, и все было не так? Впрочем, мне уже все равно». — И я безнадежно махнул рукой, подчеркивая свою обреченность.

«Нет, ты, как всегда, прав! — возразил толстяк. — Кипяток побежал по трубам и отогрел плодородные почвы. И воздух. Все было, как ты говоришь. А сделал это не кто-то, а один из твоих богоподобных предшественников. Когда-то мы сами пытались, да у нас ничего не вышло».

Как утверждают мои биографы, люди несомненно честные, но введенные в заблуждение, будто бы как раз в этом месте данного приключения я блеснул удивительной проницательностью и, повернувшись к худому высокому наи-вняге, будто бы лукаво спросил:

«Ага, сами пытались? А ну-ка расскажи, как это было».