Читаем Первый удар полностью

Щекам Сакамото вернулся румянец.

– Еросику, – прошептал он, глядя на русского посла.

Тот молча отвесил поклон на здешний манер.

– Завтра в полдень, – проговорил господин Тайхоу, повернувшись к послу, и тишина опала вишневым цветом. – На лугу у ручья Курокава. Сабли.

Его светлость дернулся было сказать что-то – возразить? Возмутиться? – но пальцы дайме дрогнули повелительно, и даже граф де Сегюр не мог ошибиться в значении этого жеста. Склонив голову, чтобы не выдать злобным взглядом истинных своих чувств, неудачливый посол отступил на пару шагов, потом резко развернулся и почти бегом двинулся к выходу, даже не оглянувшись проверить, следует ли за ним секретарь.

Эдмону ничего не оставалось, как отступить вслед за хозяином. «Аудиенция, – крутилась у него в голове нелепая фраза, – прошла неудачно…»

Речка Курокава протекала за окраиной Хисуириуми. В нижнем ее течении прозрачную воду мутили городские отбросы, покорные струи уносили в море мусор и бумажную шелуху; выше, по склонам невысокой гряды, лепились ухоженные поля. Но на краю богатого квартала Инутории речка, прежде чем нырнуть с разбегу в клоаку нижнего города, забегала за покрытый изумрудной травой по самую макушку холм, похожий на глыбу драгоценного нефрита, и там переводила дух на черных камнях, которые дали ей имя. По другую сторону реки простирался луг. Попасть туда можно было только через изящный мостик, переброшенный над мелкой, холодной и быстрой рекой, – или же обходным путем, покинув дорогу на Кинуока, откуда пылили тяжело груженные сталью, шерстью, лесом и золотом подводы. Со стороны тракта подходить к лугу было не принято. Туда удалялись обычно потерпевшие поражение, при условии, что могли еще ходить. Был в ходу даже оборот «удалиться в Кинуока», что значило – позорно проиграть на дуэли.

Графу де Сегюру перспектива проделать долгий путь через холмы не грозила. Во-первых – потому, что удаляться ему было некуда, кроме как обратно в посольство. А во-вторых – потому, что европейцев не пускали к золотым россыпям.

Место было изумительно красивое. Практичные нихонцы даже установили у моста беседку, чтобы любоваться оттуда горными вершинами, что выглядывают из-за лесистых холмов на севере… ну и дуэлями тоже. Сейчас места в беседке для всех желающих не хватило. Эдмону пришлось торчать на ярком солнце. Невзирая на низкое происхождение, секретарю пришлось выступить в роли графского секунданта – больше желающих не нашлось во всех посольствах европейских стран, сколько ни искал. А у Эдмона зверски болела голова.

Еще бы ей не болеть, когда ночь перед поединком секретарь провел без сна! Это его светлость ухитрился по невежеству своему продрыхнуть сладко до девятого часа утра – очевидно, устроенный господином де Сегюром челяди грандиозный скандал изрядно успокоил посольские нервы и разогнал сплин. Марселец же все это время носился по Хисуириуми, подобно сатане. К середине ночи он обнаружил себя проливающим пьяные слезы в портовой таверне, в обнимку с иезуитским миссионером, корейским рикшей и татуированным туземцем-охранником. Оплакивали незавидную судьбу самого Эдмона.

– Он сущий туматауенга, – бормотал туземец, которого развезло сильнее всего. – Много маны у него. Больше, чем у многих те тоа нипон, многих те вакаранги…

Русского посла хорошо знали в городе. Впервые он одержал победу в поединке в первый год после своего прибытия в почетную дипломатическую ссылку на Хисуириуми – в тридцать третьем, добрых шесть лет тому назад, еще до того, как давать ему уроки снизошел лучший фехтовальщик Нефритовых островов, некий Сайто-кун. С тех пор он врос в нихонскую жизнь так прочно, что даже настоящее имя его напрочь забылось, сменившись почтительным «Тайхоу-сан». Он женился на нихонке, водил тесную дружбу со многими сановниками при дворе дайме и давал уроки сыну княжеского мажордома.

Он был секундантом барона де Баранта на роковой для последнего дуэли.

Вот с этим человеком новому французскому послу предстояло сойтись в поединке.

Выдравшись из цепкой хватки собутыльников, приговоривших вместе не одну чашку изумительного по гнусности пойла, секретарь долго бродил по ночному городу и, вернувшись в посольство, сидел в саду до утра, не в силах не то что сомкнуть глаз, но даже прилечь. В других обстоятельствах Эдмон упивался бы теплой, сладкой ночью, бризом, срывавшим огромные алые цветы с могучих деревьев-сангреалий, что расцветают к Рождеству… но томительное беспокойство, предчувствие ужаса снедало впечатлительного марсельца.