— Спросить? Никого не надо спрашивать! Грекова и Белов знают, как это делается. Секрет очень прост: нужно навести соседей Приходько на такой разговор. Вот, мол, началось второе полугодие, приближаются экзамены, нельзя перегружать ребят заботами по хозяйству. Если Марусю действительно перегружают, соседи обязательно скажут об этом, уверяю вас! Но главное все-таки должны сделать вы сами. Поговорите откровенно с Марусиной теткой. Если она и не признается, то вы все равно почувствуете, можно ей верить или нет. Тетка уж очень хвалит Марусино житье: не житье, а рай земной. Кто по-настоящему заботится о человеке, тот не кричит. Напротив, ему кажется, что он мало делает. И еще. Как Маруся прежде училась, когда в детдоме была?

— Неплохо, две тройки у нее стояло: по русскому и физике, — вспомнил Виктор Петрович.

— Ну вот! Как же вы этого не учли? Значит, по ка Маруся была в детдоме, она училась хорошо, а как только перешла к этой старухе, стала «лениться». Очень, знаете ли, подозрительная «лень»! Факты, факты собирайте, когда их будет достаточно, мы вызовем Марусину тетку на педсовет и соседей пригласим. Устоит она, как вы думаете?

Логов сомнительно покачал головой.

— Еще вопросы есть? — улыбнулся Валерий Дмитриевич. — Нет? Отлично. Тогда ответьте на мой вопрос: когда вы представите планы работы на второе полугодие?

— Завтра! Раньше хотел, да не получилось: родители задержали, — стал оправдываться Логов.

— Если сдадите завтра, то завтра же вечером можете ехать домой: старики, я думаю, заждались, да и не только старики…

ГЛАВА 39

За один вечер Логов составил все планы на второе полугодие и сам удивился той легкости и быстроте, с какой он выполнил эту работу. А удивляться было нечему: постоянно думая о своем классе, учитель давно определил, что ему нужно делать, и теперь лишь написал на бумаге то, что прежде решил.

«Вот и все! Вот и все! — радовался Виктор Петрович. — Завтра можно ехать. Я боялся даже просить, а он сам…»

На следующий день Логов сдал планы и, никого не извещая о своем приезде, вечером выехал в Р.

Гудки, семафоры, огни. Станции, станции, станции… И вот он, любимый город, знакомая улица, родной дом.

Виктор Петрович толкнул калитку, взбежал на деревянное крылечко под навесом и до хруста в пальцах вдавил в розетку кнопку звонка. Через минуту дверь отворилась, и счастливая мать упала на грудь счастливого сына.

— Витя! Приехал! Кровинка моя родная! — заговорила женщина, когда она смогла говорить.

— Здравствуй, мама! Вот я и приехал. Ну, как вы тут? Живы, здоровы? Папы нет?

— На работе. Какое уж наше здоровье, сынок! Был бы ты здоров. Пойдем же в хату. Насилу-насилу мы дождались тебя.

Они пошли в комнаты. Виктор Петрович, держа мать за плечи, заглядывал в ее мягкое светлое лицо и заметил, что прямая складка на переносице углубилась и под глазами стало больше морщин. Но в общем она мало изменилась: все так же ласково и немножко грустно смотрели ее темно-карие глаза, все так же высоко носила она свою красивую голову с широкой седой прядью в черных волосах — этой горестной отметиной войны.

Логов разделся и, продолжая разговаривать с матерью, которая хлопотала у стола, принялся осматривать комнаты. В первую минуту ему показалось, что он не был дома много лет. В знакомой с детства обстановке вдруг обнаружились незнакомые стороны. Всюду стояли как будто прежние вещи и стояли на прежних местах, но все они словно уменьшились, потускнели и представились Виктору Петровичу одновременно и трогательно-наивными, и далекими, как детство, и близкими, как все, что напоминает о детстве. Вот старинный с огромной трубой граммофон, подаренный семье Логовых на новоселье кем-то из рабочих. Когда накручивали пружину, граммофон оглушительно трещал. Массивные пластинки со сфинксами и сиренами на пожелтевших наклейках были страшно заиграны. Из трубы долго слышался невообразимый шум, и только на середине записи начинала звучать глухая музыка и полустертые голоса. Вот бюст Пушкина, когда-то сделанный Виктором Петровичем из большого куска мела. Бюст потемнел и обтерся, но мать хранила его и всегда держала на самом видном месте так же, как и радиоприемник, — память погибших сыновей. А вот и высокий — до потолка — стеллаж с книгами.

Логов походил по комнатам, порылся в книгах, посидел за своим письменным столом, и неожиданно совсем другое, противоположное первому, чувство охватило его: ему показалось, что он никогда и никуда не уезжал из родного дома.

Мать тем временем собрала завтрак и позвала сына к столу.

— Ты чего же не написал, что приедешь? — спрашивала она. — Я бы приготовила…

— Мама, у тебя и так всего наготовлено — за неделю не съесть! — смеялся Виктор Петрович, указывая на уставленный кушаньями стол. — И потом ты знаешь, что я только уезжаю открыто, а приезжаю всегда тайком… О, балык! Славная штука.

— Выпей вот сначала вишневки, да и кушай себе на здоровье.

— Своя?

— А бывала у меня когда чужая?

— Это верно. Лучше твоей наливки нигде не найдешь. Так давай вместе выпьем.