Читаем Первый год полностью

— Неколи мне за ним глядеть.

— Но вы же мать! Должны же вы о сыне беспокоиться?

— Слава богу, не малолеток. Сам нехай об себе беспокоится.

— Странно! А если с ним случилось что-нибудь?

— Случилось? Сохрани, господи, и помилуй! — Испуг и страдание отразились на лице женщины. — Чего с ним?

— Да ничего. Я только спрашиваю, — поспешил успокоить родительницу Виктор Петрович.

Степная облегченно вздохнула и перекрестилась.

«Она очень любит его и знает, где он, — заключил учитель. — Значит, у них нет секретов друг от друга. А мне от этого не легче, даже трудней».

Действительно, сколько и о чем Логов потом ни спрашивал женщину, она ничего не сказала ему.

Тогда Виктор Петрович зашел к хозяйке. Старуха была больна и лежала на жесткой и грязной постели, укрытая вонючим тряпьем.

«До чего довели! Этого нельзя так оставить!» — пришла учителю прежняя мысль. Он медленно и осторожно, как подходят к больным, приблизился к старухе, посмотрел в ее жалкое, страдальческое лицо.

— Вам плохо? — спросил Виктор Петрович и вдруг понял, каким глупым и ненужным был его вопрос, потому что больной не может быть хорошо.

Женщина, часто и шумно дыша, уставилась на Логова тусклыми глазами.

— Ох, доктор, — заговорила она слабым голосом, — ради бога, не надо в больницу… Я и сама помру.

— Я не доктор, я учитель.

— Учитель? Что надысь приходил?

— Да, да. Врача вызывали?

— Нонче был. Семка с им за «Скорой помощью» побег.

— Какой Семка?

— Да внук.

— Так Сема Гулько ваш внук?

— А кто же? Внук и есть.

— Значит, его отец — ваш сын?

— Не знаю, как и назвать. Вроде бы сын и не сын. Бог ему судья… Теперя мне уж недолго жить, нехай хоть похоронит по-людски.

Логов почувствовал, как в его груди поднялось что-то горькое и горячее, сдавило горло и мешало дышать. Это горькое и горячее вот-вот готово было вырваться наружу. Боясь показать постороннему человеку свою слабость, учитель сделал вид, что закашлялся, и торопливо вышел на улицу. За несколько минут добежал он до квартиры Гулько, но никого не застал дома.

«Что же делать? — в лихорадочном волнении думал Виктор Петрович. — Какая бесчеловечность! Мать умирает, а сын… Этого нельзя так оставить! И тот в профкоме… толстокожий бюрократ… Но что делать? Стой! Знаю!»

Логов поспешил домой. Чуть не бегом бросился он в свою комнату, не раздеваясь, даже не снимая кепки, сел за стол, схватил ручку и первую попавшуюся тетрадь.

«Пережитки прошлого», — размашисто написал Виктор Петрович на середине страницы. Подумал. Зачеркнул. Еще написал: «Судите сами. Фельетон». Поморщился, но оставил и быстро забегал пером по бумаге:

Потом я познакомился с самим Василием Захаровичем. Он, по его собственному выражению, был «нерентабельным» после очередной гулянки. Немытый, нечесаный, с обрюзгшим лицом, плохо держась на ногах, стоял он передо мной, учителем его сына, и ему не было стыдно. Нет! Он не постеснялся при мне обругать жену и потом уйти со своими «друзьями»-собутыльниками продолжать попойку. А его сын, школьник, в это время шатался по базару, дымя папиросой и «с шиком» сплевывая через губу; его жена бежала к соседям за куском хлеба; его больная старая мать умирала, быть может, от голода!»

До поздней ночи просидел Виктор Петрович над исписанной и исчерканной тетрадью. Утром он отнес фельетон в газету, и через несколько дней его читали и о нем говорили почти все жители шахтерского городка.

Быстрее обычного протрезвился Гулько-отец. Гулько-сын опять куда-то скрылся. Забыв солидность, метался по своему кабинету председатель профкома шахты (автор фельетона чувствительно задел и его). Состоялось, наконец, профсоюзное собрание, на котором Василию Захаровичу (да и не только ему одному) пришлось, как говорится, очень туго. Неблагодарный сын поневоле вспомнил о матери — у нее нашли крайнее истощение организма — и взял ее из больницы домой, тем более что после выступления газеты тяжелым положением престарелой женщины заинтересовался суд.