Читаем Первый дон полностью

Крепко пожал руку Альфонсо, и следующие несколько часов молодые люди провели вместе, гуляя по саду. Интеллектом Альфонсо ни в чем не уступал Чезаре, обладал тонким чувством юмора. Они говорили о теологии, философии и, разумеется, политике. Когда пришло время прощаться, Чезаре проникся к Альфонсо самыми теплыми чувствами.

— Я не сомневаюсь, что ты достоин моей сестры, — сказал он. — И уверен, что она будет с тобой счастлива.

Глаза Альфонсо блеснули.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы так оно и было.

* * *

Чезаре с нетерпением ждал встречи с сестрой в «Серебряном озере». С их последней встречи наедине минули месяцы, и теперь, когда она поправилась после родов, он уже думал о том, как они вновь займутся любовью. Гадал он и о том, что же она хочет ему сказать. За несколько последних недель он не получал весточки ни от отца, ни от Дуарте, и подозревал, что речь пойдет о личном, а не о политике.

На озеро он прибыл раньше нее, какое-то время постоял, любуясь синевой неба, наслаждаясь тишиной и покоем, а уж потом прошел в дом. Принял ванну, переоделся и, наполнив чашу вином, задумался о своей жизни.

Слишком многое случилось за последнее время, и он знал, что его ждет еще более бурное будущее. Он твердо решил, что по возвращении в Рим из Флоренции попросит отца снять с него сан кардинала. Больше не мог выносить этого лицемерия: носить кардинальскую шляпу и жить, как мирянин. Он понимал, что убедить отца — задача архисложная, что и без того натянутые отношения осложнятся еще больше. После смерти Хуана они не стали ближе, наоборот, Александр все явственнее отдалялся от старшего сына.

Чезаре переполняли честолюбие и страсть. Он хотел все познать, испытать, до предела заполнить жизнь впечатлениями, переживаниями, ощущениями. Вот и теперь, когда его сестра вновь собиралась замуж, в нем бушевали противоречивые чувства. Альфонсо ему определенно понравился, он понимал, что для Лукреции это достойная пара, но при этом безумно ревновал. После свадьбы у сестры появлялась возможность рожать детей, которых она будет любить, без стеснения объявлять своими. Он же, кардинал, детей иметь не мог, в крайнем случае, внебрачных, каким был сам. Он пытался успокоиться, выкинуть из головы эти мысли, корил себя за близорукость. Однако раздражение только нарастало. Не желал он, чтобы вся жизнь целиком и полностью определялась только одним, в общем-то случайным фактором: его отцом был Папа Александр.

Сам Папа всегда наслаждался жизнью, искренне радовался тому, что выполняет свой долг перед церковью, спасая все новые и новые человеческие души. Но у Чезаре такой истовой веры не было. Ночи с куртизанками редко приносили ему удовольствие, хотелось большего. Хофре и Санчия вроде бы были счастливы, их полностью устраивала роскошь придворной жизни. Даже его брат Хуан имел все, что хотел: свободу, богатство, высокое положение в обществе, пока не встретил смерть, которую и заслуживал.

К приезду Лукреции настроение у Чезаре испортилось окончательно. Но как только она приникла к его груди, как только он вдохнул запах ее волос, почувствовал теплоту тела, неудовлетворенность жизнью начала таять, как весенний снег. И только чуть отстранив Лукрецию, чтобы взглянуть на ее лицо, он увидел, что сестра плачет.

— В чем дело? Что случилось, любовь моя?

— Папа убил Перотто.

— Перотто мертв? — новость поразила Чезаре. — Я же велел ему прятаться до моего возвращения. — Он глубоко вдохнул, спросил:

— Где его нашли?

Лукреция прижалась к брату.

— В гетто. В таверне. В которой раньше он никогда не бывал.

Чезаре понял, что опоздал, даже если бы и попытался помочь молодому человеку. Они поговорили о широте его души, желании пожертвовать собой ради любви.

— Он был настоящим поэтом, — всхлипнула Лукреция.

— Я завидовал его доброте, — вторил ей Чезаре. — У меня нет уверенности, что я, окажись на его месте, поступил так же, как он, а ведь я люблю тебя.

— На небесах есть справедливость, я в этом уверена, — глаза Лукреции блеснули. — И его смелость будет вознаграждена.

Они побродили по берегу озера, потом долго сидели у камина.

И, наконец, пришли в объятья друг друга. Никогда раньше им не было так хорошо. Они долго лежали, не решаясь нарушить магию тишины. Лукреция заговорила первой:

— Наш ребенок — самый прекрасный младенец на свете, каких мне довелось видеть, — она улыбнулась. — И выглядит он совсем, как…

Чезаре приподнялся на локте, заглянул в синие глаза сестры.

— Как кто? — переспросил он.

Лукреция рассмеялась.

— Совсем как… мы! — засмеялась снова. — Я думаю, мы будем счастливы вместе, даже если он — твой сын, и никогда не сможет быть моим.

— Но мы-то знаем, что он — наш сын, — ответил ей Чезаре. — И это главное!

Лукреция села, запахнулась в шелковый халат, выскользнула из постели. Голос ее стал холоден, как лед.

— Чезаре, ты думаешь, что наш отец — зло?

Чезаре почувствовал пробежавшую по телу дрожь.

— Иногда я не знаю, что есть зло. А у тебя таких сомнений не возникает?

Лукреция посмотрела ему в глаза.

— Не возникает, брат мой. Я сразу вижу зло. Ему от меня не укрыться…