Читаем Первые гадости полностью

…Хотя девушка со стальными зубами не получила ни одного стихотворного послания из армии и до недавнего времени не подозревала о существовании Девятка яиц, подружились они по весне на скорую руку. Никита Чертиков настоял на знакомстве. Сначала он отирался у овощного прилавка, отгоняя матерными вскриками недовольных и обвешанных, потом стал провожать домой на расстоянии, каждый раз минуя с угрызениями совести водительские курсы, на которые мечтал записаться, а однажды спустился следом в подвал и узнал, что девушка репетирует певицу в вокально-инструментальном ансамбле панков. Подглядывая из-за угла, он восхищался своей страстью, которая скакала по сцене, составленной из стульев, махала юбкой и даже делала отчаянные попытки снять ее и постирать в ближайшей раковине, как и следовало из песенных слов. Железные зубы панк-девицы казались вызовом обществу коммунистов и ретроградов с такими же, впрочем, зубами. Восторженный Чертиков вышел из укрытия и стал подпевать и подплясывать дуэтом, а руководитель ансамбля, мучивший гитару, подмигнул Чертикову, приглашая на стулья. Девяток яиц с разбега прыгнул к девушке со стальными зубами и, сделав несколько страшных движений телом, вызвал восторг у всей группы.

— Возьмете меня? — крикнул Чертиков.

Руководитель — повадками вылитый Простофил — остановил беспорядочную трель друзей воплем: «Ша!»

— Мы возьмем. Набор открыт для всех. Только принеси справку из какого-нибудь диспансера, что у тебя родители неполноценные, — сказал руководитель. — В графе «Куда» напишешь: «В ансамбль "Неполноценное детство" при РСУ-УУ».

— Взять такую справку — мне раз плюнуть, — сказал Девяток яиц.

— Ты нам пригодишься, — решил руководитель. — Накрасим тебе глаза, вырядим пострашней, как Алиса Купера, — будешь артист первый сорт. А Чертокоза на барабанах что надо будет: она на разделке капусты настропалилась.

— Твоя фамилия Чертокоза? — спросил Никита девушку со стальными зубами.

— Вообще-то фамилия моего папы Чертокозел, но я же женщина, — ответила девушка — А вы все дерьмо! — добавила она остальным и ушла обиженная.

— Сама дерьмо! Больше не возьмем играть в «веснушки»! — ответили панки, хохоча.

На следующий день Девяток яиц помирился с Чертокозой, рассказав ей, что он тоже из торговли, и предъявил коробку гвоздей, надерганных в период неразделенной любви, и ночи они стали проводить вдвоем в подсобке «Овощи-фрукты». Третьей, правда, была грусть Никиты, а четвертой — его же мечта повалить Чертокозу на гору кочанов, но девушка, хоть и панк, держалась строгих моральных правил, и в ночи звучали лишь поцелуи да слова.

Через неделю вернулся на костылях Трофим из интернационального отряда. Он упал с яблони, когда целовался на ветке с угрофинской красавицей.

А Куросмыслов молчал. Казалось, с ним вообще нет телефонной связи.

Чуткость, проявляемая Светозаром Митрофановичем во сне, не распространялась на людей и предметы, которые старец оставлял в яви безучастно. Он не проснулся, когда на него наступил заплутавший пьяница, не посмотрел на помоечную машину, спозаранку заменившую полные баки на пустые, лишь слегка подхрюкнул газовавшему мотоциклисту, — но сразу вскочил от женского крика и мужских воплей «Ули-ули!», — ощущая неладное в общежитии. Воронья принцесса оказалась еще чутче и даже проворнее добралась до комнаты Сени, в дверях которой стоял Иван Матренович, приехавший кормить своих красавиц завтраком, а на полу сидели гости из Москвы, и кое-кто визжал, а кое-кто говорил под нос: «Какой ужас! Кого мы вырастили».

— Их всех обокрал Простофил, — объяснила Сени вошедшим.

— Где же он? — спросил дотошный старец.

— Пропивает краденое, — догадалась Сени с первой попытки.

— А у вас он ничего не украл? — спросила Воронья принцесса

— А что у нас украдешь? — спросила Сени.

Действительно, только у одной комсомолки из личного имущества нашлись «прыгалки», а другая показала жеваный голубой бант — сувенир от последнего любовника.

— Проведем ревизию, составим списки похищенного и заявим в милицию, — предложил Иван Матренович.

— Скорее разыщем Простофила, — сказала Победа. — Может, он не все успел пропить.

Иван Матренович один рассчитывал на милицию всерьез, поэтому список похищенного составили устно и по памяти. Победа сохранила трусы, колготки и майку (правда, кто-то уже подарил ей стоптанные тапочки); Дулемба лишился штанов, но сберег парусиновые ботинки под головой (впрочем, черные его ноги выглядели издалека как черные брюки); а мать Простофила осталась лишь без юбки, но в комбинации и кофте ниже пояса.

Руководимые Сени, старец Митрофаныч, Воронья принцесса и мать Простофила, одетые больше других, побежали в общежитие выручать добро, но «химики» уже ушли работать. Поверхностный обыск в ночлежке результатов не дал, а пустые бутылки еще ни о чем не говорили. Тогда побежали на асфальтобетонный завод и под забором наткнулись на слепого Простофила. Он был жалок, но кражу отрицал, надеясь выжить инвалидом.

— Верни хоть шмотки людям, — сказала Сени.

— Я ничего не вижу, — ответил Простофил.