Поставив во главе флота человека, пользующегося славой весьма образованного, на авторитет которого всегда ссылались, царь облегчил изгнание науки из флота.

Меншиков сожалел втайне, что глушит все здоровое во флоте, но, преданный царю, не желал совершать никаких не угодных ему действий. Он знал, что это плохо, но что иначе нельзя.

Князь был умен, но ленив и привык за свои шестьдесят с лишним лет к мысли, что ничему новому в чиновничьей России ходу не дают. Он стал таким же служакой, как все другие, и лишь в остротах, известных своей едкостью, отводил иногда душу.

— Науками надо заниматься там, где есть особые, назначенные государем для этой цели учреждения, которые и обязаны заниматься науками.

Адмирал слушал с восторгом, принимая эти высказывания за чистую монету и не замечая, что князь иронизирует.

— Вот я вам расскажу, — вдруг вспомнил князь. — У меня стали болеть лошади. Тогда я сам решил взяться за науки. За каких-нибудь шесть месяцев осилил ветеринарию! Вылечил всех лошадей. С тех пор не обращаюсь к коновалам. Так что при желании науками может заниматься каждый. Не так уж трудно! Правда?

— То есть…

— Ну, как же, братец?

— Очевидно, так, ваша светлость!

Разговорившись про лошадей, на свою любимую тему, князь увлекся и пришел в хорошее настроение.

— Что еще о Невельском узнали? — спросил Меншиков, которого все-таки заботил этот странный офицер. По нынешним временам следовало быть бдительным. Мало ли что могло быть. Надо знать настоящие причины. Не беда, если наука…

— Что он холост…

— Ну, это я знаю.

— По флоту одним из лучших женихов считается, ваша светлость, — сияя, заметил адмирал, знавший, что князь любит посплетничать про своих подчиненных. Он обрадовался, что разговор неожиданно зашел на такие темы.

«Может быть, и несчастная любовь, разочарование», — подумал Меншиков.

Мало ли чего не пришлось насмотреться князю в этой должности, да еще с морскими офицерами! И дуэлянты, и ревнивые мужья, и отчаявшиеся влюбленные…

— Еще просил за него Лутковский. Он поддерживает дружественные отношения с обоими Лутковскими[49]. Да, в общем, знакомства его обширны в разных кругах. Среди моряков он довольно известен.

— Ну, да, теперь я вспомнил! Лутковский тоже ходатайствовал о назначении Невельского. И он и Литке вместе просили меня об этом.

Меншиков считал Лутковского честным и дельным человеком. Но просьбу Литке, своего противника, он помнил, а про рекомендацию Лутковского, которого считал порядочным, позабыл.

«И как она у меня из головы вылетела!»

— Назначить командиром строящегося брига, но без перевода в Охотскую флотилию. Понравится — пусть остается, — велел он Митяеву. — Не понравится — так сможет вернуться… Ведь там большую часть года, верно, пьянствуют и в карты играют, — пробурчал князь, расписываясь на бумагах. — Да пусть помнит, что придется делом заниматься. Это ему не partie de plaisir[50] с великим князем… А как он приходится Невельскому-первому?

— Cousin, ваша светлость!

— А-а! — кивнул головой Меншиков.

Князь помнил, что Невельской-первый был помощником столоначальника в инспекторском департаменте. Такое родство — хорошая рекомендация.

— Никанора Невельского давно пора в столоначальники, — сказал князь.

«Николай Муравьев! Вот еще один молодой чиновничий орел взлетает! Был губернатором в Туле, воевал на Кавказе, дока в полицейских делах и просил при этом освобождения крестьян! Он Невельского раскусит, что бы тот ни задумал! Да ему, может быть, такой оригинал еще пригодится».

Меншиков решил на всякий случай поговорить о Невельском еще раз с самим великим князем, а потом с Муравьевым, о котором за последнее время тоже много разговоров.

Глава четвертая

МУРАВЬЕВ

Еще в бытность свою на Кавказе генерал Николай Муравьев обратил на себя внимание Николая Первого, представив на высочайшее имя записку о способах покорения горцев.

Царь всегда с большой охотой читал проекты войн, покорений и походов. Философские сочинения и современная беллетристика, особенно русская, держали его настороже. Читая их, царь чувствовал, что его пытаются поучать, равняют с другими. Между строк он часто улавливал дерзости, намеки, крамольные мысли. Читая беллетристику, написанную собственными подданными, унижаешь себя, если произведения не восхваляют государя. Значительно приятнее читать иностранных писателей, поносящих своих правителей.

Лишь читая доклады и записки, государь погружался в привычный мир, в котором был подлинным самодержцем. Тут все было ясно.