Просмотрев свои заметки, я нехотя взялся за страницы последнего варианта, чтобы вымарывать и добавлять придаточные, вписывать то тут, то там одну-две новые фразы, а то и целые абзацы. Мной овладело мечтательное настроение. Чем больше я выдумывал Хайдля на отдельно взятой странице, тем больше страница уподоблялась Хайдлю, а он – мне, после чего и эта страница, и книга превращались в меня, а я – в Хайдля. Впервые в жизни я испытал умопомрачительное единение, которого всегда жаждал как писатель, но так и не познал. Все обрастало двойным смыслом: его жизнь, эта книга, мое ощущение себя и своего ремесла. До меня дошло, что мой собственный дебютный роман пострадал от автобиографичности, но теперь я опасался, как бы моя первая автобиография не превратилась в роман. Все расплывалось и растворялось, а когда наконец свелось воедино, я неведомо как оказался в «Ниссане Скайлайн» на пути в Бендиго.

Глава 15

1

Случается, что раннее утро зачаровывает каким-то особым светом и особыми облаками, но более всего – странным ощущением исхода. В заливе Порт-Филлип чернели немногочисленные суденышки, словно кляксы на сверкающих осколках стекла. Такой и должна быть книга. Глядя, пусть считаные мгновения, на этот свет, на эти облака, я ощущал свободу. И понимал, что можно написать сотню книг, но не уловить и малой доли тех эмоций, которые сейчас, в эти считаные мгновения, захлестнули меня целиком.

Я впервые увидел вытянутые в длину пригороды, исследовал киоски, торгующие фалафелем, кофейни и вьетнамские ресторанчики, пекарни и продуктовые магазины, подле которых пестреют цветочные букеты в ярких пластмассовых ведерках, – и ни о чем другом не думал. Я проезжал мимо пляжей и пальм, вторгался в менее живописный деловой мир индустриальных парков, безлюдных и беззвучных, которые сменялись тихими фермами и прерывистым бушем, а восходящее солнце уводило меня в сторону от шоссе, на проселочную дорогу, и через несколько часов пути – на гравийную подъездную аллею заброшенного сада, где из выветренного грунта торчат кустарники, словно пружины и конский волос из дырявого дивана.

Я не узнавал себя в том человеке, что сейчас выходил из автомобиля навстречу Хайдлю, стоящему у большого дома из белого кирпича постройки 1970-х, низкого, как оговор, с бурыми рамами и черепичной крышей цвета вяленых апельсинов; этот приезжий с улыбкой говорил хозяину, что жаждет поработать с ним у него дома.

Подле моей лодыжки возникло какое-то шевеление, я посмотрел вниз и увидел голубоватую сиамскую кошку: та, выгнув спину, терлась о мою ногу и мурлыкала. Хайдль, который в моем присутствии почти никогда не прикасался к людям, положил руку мне на спину и не спешил убирать. Он с улыбкой отметил, насколько мы похожи.

А поскольку соглашаться полезно, я с ним согласился. В конце-то концов, разве мы оба мало-помалу, через все стычки и пререкательства, через необходимость работать бок о бок, не начали меняться? Разве постепенно не сблизились даже внешне, как колонизатор и коренной житель? Можно было подумать, что дверь, в которую я ломился всю жизнь, внезапно распахнулась и я, шагнув за порог, упал в бездну. Вероятно, я как человек отдавал что-то, присущее только мне, в обмен на нечто другое, свойственное писателю, лишаясь части своего достоинства или гордости, а то и чего-то большего. И неважно, что это… во что я превращался… но тем утром в Бендиго этот обмен производил впечатление потенциально успешного.

Поскольку мы снова закорешились… – начал Хайдль.

Немецкий акцент, приобретенный неведомо где, отдавал шипением, не свойственным австралийской манере речи; губы Хайдля изгибались змеей: закореш-ш-шились. В 1980-е годы слово кореш, как и многое другое, незаметно переиначилось. В нем теперь читался подтекст не то соучастия в преступлении, не то скрытой угрозы, не то разделенной вины. Точно сказать не берусь, но что-то нехорошее. Зато шипящие согласные меня уже не трогали. Впервые за все время я уловил в Хайдле какую-то непринужденность, едва ли не безмятежность.

И от этого сам успокоился.

2

Хочу просить тебя о помощи, Киф, сказал Зигги Хайдль, пропуская меня в кухню с куполообразным потолком, отделанную простыми сосновыми панелями, на которых все дефекты были замаскированы средством для полировки мебели. Уж не знаю, куда канули семьсот миллионов, но интерьеров они, по всей видимости, не улучшили. Быть может, именно потому этот непримечательный дом показался мне чем-то вроде очередной маски. Согнав с деревянной столешницы маленькую рыжую кошку, Хайдль пригласил меня садиться.

Как друга, добавил он.

Без проблем.

Это серьезная услуга, сказал Хайдль. Несложная, просто… как бы выразиться… на первый взгляд… необычная.