Читаем Первое лицо полностью

Я не упоминал? Кажется, упоминал. Об этом я никогда не распространяюсь, но постоянно думаю. В автокатастрофе, Бо было тогда двадцать. И я ничего не мог поделать. Несколько лет – точнее не помню – мы не общались. Я храню ее щетку для волос. И во всем виню себя. После той аварии минуло восемь лет. Ее волосы: черные, блестящие, как птичьи перышки.

Сидя во взятой напрокат спортивной машине, я в который раз ощутил невыносимую тяжесть всех потерь. Чтобы скоротать время до обратного рейса, а заодно и восстановить дыхание где-нибудь на просторе, я поехал на вершину горы, что высится над Хобартом и над всей южной частью острова. А может, отправился я туда лишь потому, что все дороги, казалось, вели в гору, но, если честно, никаких дорог я не видел, как не видел и дерьмового Хобарта с приземистыми уродливыми домишками, каждый – как бельмо на глазу. Я старался не смотреть по сторонам, чтобы ничего этого не видеть.

В юности мы с Рэем частенько ходили, а то и бегали на гору далекими тропами. Бегали! Теперь это казалось немыслимым. Такая радость, такое чудо. Перед глазами красота. Нам не верилось, что эта красота принадлежит нам. Нам, голодранцам. Это не укладывалось в голове. Нам было неведомо, что эта красота – мы сами.

Познавая этот мир, мы выстроили его философию – философию пляжей, моря, тропических лесов, диких рек, а гора, эта безликая громада, стала нам дорогой к небу, падавшие с нее камни приносили с собой яркий свет небесного равнодушия. И в мире дикой природы мы, как стало ясно, не были пассивными рабами судьбы, обреченными на эту роль нашей историей. Нет. Мы обнаружили, что свободны выбирать каждый шаг и каждое решение, мы могли надеяться на что угодно, и надежда жила в нас самих, пока мы об этом помнили.

А почему забыли? Что произошло? На что мы обменяли нашу свободу? Быть может, она вызывала у нас головокружение? Или мы не сумели ею распорядиться? Или она пугала нас? Не знаю. В возрасте двадцати лет мы приняли решение жить. А потом? Потом мы сделали другой выбор.

Нам только и оставалось, что бежать во весь дух, и смеяться, и ускорять бег еще и еще, по скалам, по каменистой тропе «Зигзаг трек», становившейся все круче, все рискованнее, все неприступнее, в жару и в снег; бежать, задыхаться, отдуваться, гореть, подниматься и бежать, бежать без остановки. Окружавшая нас дикая местность обладала мощью, почти всемогуществом. За горным пиком тянулись нетронутые земли, простиравшиеся на запад и юго-запад острова, не прерываемые ни дорогами, ни поселениями, – по ним можно скитаться, десять дней не встретив ни одной живой души и не видя ничего, кроме этого мира, приводившего в конце концов к дикому морю. Мы бежали и бежали, мы были ничем и в то же время всем. Это уму непостижимо. Это непередаваемо. Можно его пробежать и огласить смехом. Но описать словами невозможно. Слова не способны выразить наших чувств, наших познаний и моих потерь. Слова – часть этого мира, но они еще и клетки в поисках птицы.

А мы летели птицами все выше, все быстрее и упорнее.

3

Я заехал на гору. Но все изменилось. Буйство исчезло. Большие, ничем не примечательные деревья уступили место непримечательным деревьям поменьше, потом кустарникам и, наконец, камням. Неподалеку от автостоянки на вершине горы был прогнивший настил смотровой площадки с видом на Хобарт и окрестности.

Площадка с видом в противоположную сторону отсутствовала: некогда прекрасные нетронутые земли теперь местами были выжжены напалмом лесозаготовок или просто брошены засыхать и выгорать, а испепеленные тропические леса уже уступили место будущему: сырой пустыне, мху и ягелю, да еще вечно мокрому, обугленному гравию.

Подгоняемый холодом, я поднялся по каменистой тропе к единственной площадке, на ходу похлопывая в ладоши. Увидел там трех туристов-китайцев с моноподом и какого-то приземистого мужчину с трехлапым грейхаундом. Знаменитый вид не произвел на меня никакого впечатления. Я бросил взгляд на скучные информационные стенды с пояснениями и живописными картинками, которые, как я понял, выдавали желаемое за действительное.

С Бо мы перестали разговаривать после ее семнадцатилетия. Не знаю почему. О чем-то поспорили, а о чем – не помню, хоть убей. О Сьюзи, о ней, обо мне – о чем же еще? Пойми, сказала мне потом Сьюзи, здесь нет ничего личного. Просто они такие.

Есть свободные люди. Оказывается, был среди них и я, сам того не зная. Свою свободу я обменял на что-то другое. Почему мы с Рэем не можем бегать, как раньше? Почему я не могу снова сидеть в той тесной кухоньке со Сьюзи, Бо и близнецами? Почему? Почему все это исчезло? Испарилось? Почему Бо погибла, а я живу? После ее смерти мне нужно было как-то существовать дальше. Я искал цель, причину, объяснение, смысл. Ничего не добившись, продолжал поиски. Но видел одну лишь горькую правду. Снова, снова и снова.