Читаем Первое лицо полностью

Я приехал в Штаты по работе, и после давнего утреннего разговора в конференц-зале это была наша с ней первая и, как потом выяснилось, последняя встреча.

Понимаешь, какая штука, говорила Пия, у меня есть парикмахер. Милейший человек, гей; зовут его Черри. Хожу к нему каждую неделю, но не ради прически, а… стесняюсь сказать…

Ну продолжай, раз уж начала, сказал я.

Пия привела меня в ресторан на набережной Гудзона, холодный и по нью-йоркским меркам почти безлюдный. Где-то в районе Виллидж или немного дальше – я не понял. Может, и вообще в Бруклине. Никогда не ориентировался ни в Нью-Йорке, ни в изменениях его социальной иерархии, в рамки которой он себя загнал, как в тюрьму. Пия склонилась ко мне через стол.

Ради его прикосновений, прошептала она.

Посмеялась, откинувшись на спинку стула, и сразу отвела глаза, но спустя мгновение робко покосилась на меня.

Смешно, да?

А что смешного? – не понял я.

В зрелом возрасте Пия утратила юношескую аппетитность форм и похудела до популярной среди деловых женщин кондиции нью-йоркских манекенщиц; тонкая, как струна, она перекрасилась в брюнетку и поблескивала перламутрово-белыми, выдающимися вперед зубами. Ее пестрый, слегка хаотичный гардероб сменился темной одеждой, более качественной и стильной, но совершенно безликой. Зато манера общения осталась прежней.

При мытье головы он так бережно поддерживает мне затылок, словно принимает на себя всю тяжесть моих забот. Тревоги уходят, и он это знает. Не понимаю откуда, но он это знает.

У меня закрались совсем другие, менее романтические мысли. Но вслух я произнес:

Любопытно.

Я бы сказала, в его прикосновениях есть доброта. Раз в неделю я на несколько минут сбрасываю с себя весь груз тревог.

И много у него клиенток?

Ну я, конечно, не единственная. В этом городе полно неприкаянных женщин. Иногда по жизни что-то случается, ты просыпаешься среди ночи и понимаешь: вот тебя и накрыло, ты совсем одинока, отныне и вовек.

Пьем какую-то дрянь, заметил я.

По-моему, я перебрала, спохватилась Пия.

Дрянь ужасная.

А с тобой такое бывает? – спросила она.

Раньше бывало. Частенько.

Никогда, соврал я и жестом попросил официанта повторить напитки. Пия прикрыла бокал ладонью.

Представляешь, до чего дошло? – вздохнула она. Приходится деньги платить, чтобы ощутить прикосновение.

Теперь наступил мой черед отвести глаза: я разглядывал барную стойку, старомодный кафель, как в метро, круговорот лиц.

Ты меня слышишь, Киф?

На мгновение я окунулся в болтовню окружающих, но ее прорезал голос Пии.

Иногда начинаю думать: когда же я сдохну? – выговорила она. Хотя бы обрету покой. Это будет как счастье. Чтобы раз и навсегда. Головой в омут.

От возникшей неловкости меня спасла протиснувшаяся к нашему столику женщина из числа авторов, с которыми работала Пия. Звали ее Эмили Коппин; когда она отлучилась поздороваться с какими-то знакомыми, сидевшими за стойкой, Пия шепнула, что у Эмили большие связи в Бруклине.

У нас она идет в серии «Голоса поколения», сообщила Пия. Хо-хо.

Я сказал, хоть и не вполне искренне, что Пии очень повезло дружить с такими выдающимися личностями. Она ответила, что это не совсем так. Она, конечно, встречается со многими, а некоторых даже неплохо знает, но, если честно, выдающихся среди них – раз-два и обчелся, а настоящих друзей и вовсе нет. Для таких знакомств, как пояснила она, есть специальное слово: сервисные.

Пия от души расхохоталась гортанным смехом.

Люди – это сервисные друзья, заключила она, и на сей раз мы посмеялись вместе.

А как это понимать? – спросил я.

Она объяснила, что люди оказывают услуги тебе, а ты – им. Такого выражения на самом деле не существует, продолжила она. Но сама идея – просто жуть. И ведь никто этого не понимает. Ни у кого даже не хватает смелости назвать вещи своими именами.

Грабеж? – предположил я.

Изнасилование по договоренности, ответила она. Как-то так.

Она умолкла и, озираясь по сторонам, погрузилась в раздумья. А затем повернулась ко мне и пригвоздила меня взглядом, не дающим облегчения.

4

Пия хотела поговорить о том, что тогда произошло, но я понятия не имел, что тогда произошло. К счастью, вернулась Эмили Коппин с другом – бородатым парнем, призванным, казалось, поддакивать каждому слову Эмили Коппин, а Эмили Коппин могла говорить только об Эмили Коппин.

Я поинтересовался, над чем она сейчас работает.

Над автобиографией. Сейчас все пишут о себе. Кнаусгорд, Лернер, Куск, Каррьер. Все лучшие писатели выводят литературу на новые рубежи.

Пия деликатно вмешалась, сообщив, что на этой неделе третий том мемуаров Эмили вошел в список бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс».

Поздравляю, сказал я. Это потрясающе.

Почему жанр романа завел меня в тупик? – задала риторический вопрос Эмили.

Она вещала, будто на пресс-конференции. Прямой взгляд, уверенные жесты, риторические вопросы служили ей лишь поводом для затяжного бахвальства.

Да потому, отвечала она, что сам жанр романа изжил себя как способ повествования. Думаю, все присутствующие это понимают.