Тибо провел рукой по щетине. Неужели и правда звезда упала на их забытый каменный край, исхлестанный ветрами, источенный холодной сталью Северного моря? Он подумал о древних останках во Френельской пещере. Подумал о созвездии Азале, о его звездах, которые гибнут, давая имена принцессам. Подумал об Ариель, дочери Пьера, и о волках, утащивших ее в лес.

Волки. Лес. Ариель. Мириам.

Мириам.

39

Теперь Бенуа был уверен, что любит Мадлен. Или, по крайней мере, ее волосы. И совершенно точно – ее грудь. Не говоря уже о ее положении при королеве. Да, решено: он влюблен.

Из поездки он вернулся на два дня позже остальных, покрытый волдырями от солнечных ожогов. Он сразу же спросил, где Мадлен, и нашел ее в саду, в беседке в форме ракушки: она сидела на своей любимой скамейке и вышивала, пользуясь последними лучами закатного солнца. Увидев бегущего к ней обгорелого Бенуа, она мысленно смирилась с тем, что последние минуты гаснущего дня будут испорчены.

Простую душу Мадлен завораживали самые простые вещи. Вздувшиеся, как паруса, простыни на бельевой веревке, мурчание кошки, пряный запах настурций, бархатистый пух персиков, куколки гусениц, нашествия божьих коровок. Она заботилась о королеве с искренней привязанностью и скромно пеленала принцессу, как пеленала и крестьянских детишек с фермы, когда их родители уходили в поле. О существовании карьерной лестницы она и не догадывалась. Знала только деревянную, с которой охотно собирала по осени груши. Мадлен была простодушной, доброжелательной, усердной в работе и любила посплетничать вечерком. Что до любовных дел, она предпочитала свои мечты реальным кавалерам, ибо те слишком явственно стремились заглянуть ей в корсаж.

– Позволишь, Мадлен? – спросил Бенуа, усаживаясь рядом.

По своему обыкновению он действовал, не дожидаясь дозволения. Мадлен чуть посторонилась. Он подумал, что она вежливо уступает ему место, на самом же деле она не хотела, чтобы он ее касался. Бесполезно: он тут же взял ее за руку, уколовшись иглой. Потекла кровь, но он мужественно стерпел; его длинные червеподобные пальцы напоминали светлячков.

– Мадлен, я много думал.

– О чем, Бенуа? Об обуви короля?

Бенуа часто высказывал суждения о короле и его странных привычках: потертых штанах, грязных сапогах, о блажи самому бриться, самому чистить своего коня или пить прямо из родника. Но поскольку в поездке он навлек на себя неудовольствие монарха, эту тему он развивать не стал.

– Вовсе нет, вовсе нет, моя маленькая Мадлен.

Бенуа говорил с ней как с младенцем. Она высвободила руку и продолжила вышивать.

– О чем же ты тогда думал, Бенуа?

– О нас.

– О нас, кто в крыле для прислуги живет?

– Нет же, нет. О нас: о тебе и обо мне, Мадлен.

Она замерла с иголкой в руке. «О тебе и обо мне?» От самого сочетания ее уже воротило. Она обернулась на него проверить, не засматривается ли он часом на ее корсаж. На счастье, Бенуа успел поднять глаза.

– За эту зиму, – пояснил он, – во мне сформировалось чувство на твой счет и по твоему поводу. – Он запутался в сложной фразе, хотя готовил ее заранее. Хотел поправиться, но вышло только хуже. – Будучи всегда, и прежде и впредь, на службе у королевских особ, короля, королевы, а в скором будущем равно и принцессы, не следует ли нам также разделить нечто большее, чем сии заботы, сколь бы ни были они почетны?

На гладком лбу Мадлен наметилась морщинка. Она искренне старалась понять, о чем он говорит. Он снова схватил ее руку, вместе с пяльцами.

– Ах, Мадлен, ну конечно! И снова я увлекаюсь, когда мне следовало бы говорить языком, подобным тебе, – простым безыскусным языком наших будней, не вплетая столь привычной для меня, но излишней учености! – вновь начал Бенуа, теперь вполне довольный безупречным строением фразы.

– Иначе говоря, ты считаешь меня глупой, – заключила Мадлен, вырвав руку, но, правда, без шитья.

– Ну нет, ну что ты, моя маленькая!

Чтобы приободриться немного, он опустил взгляд на ее безупречную пышную грудь. Всего на секунду, но и этого хватило: девушка гордо поднялась.

– Мадлен! Не уходи так, Мадлен! – воскликнул он, размахивая пяльцами.

Она хотела ответить ему, но к горлу подступила тошнота. Прикрыв руками столь вожделенный бюст, она удалялась так быстро, как только позволяла ей юбка. Оставшись в беседке один, Бенуа даже не успел пострадать как следует. Унижение тут же превратилось в высокомерие. Мадлен недостойна такого утонченного, такого сознательного, развитого, ответственного мужчины, как он. Путь остается со своей грудью и детской доверчивостью к сплетням.

Он оставил вышивку на скамейке и вернулся в свою комнату, где еще долго разглядывал себя в зеркало. От хорька у него был разве что профиль, а в остальном он был очень ладно скроен. Что до солнечных ожогов, они пройдут быстро, как и его влюбленность. В конечном счете женщины – всего лишь развлечение. Есть только одна достойная цель – карьера.

Карьера. Она станет единственной его любовью.

40