Блез не мог больше вынести свою немоту. Из его горла вырывались страшные хрипы, веки трепетали, как крылья мотыльков, лоб сморщился, как чернослив, а уши стали лиловыми.

– Какой у вас напряженный вид, господин де Френель, – заметил Лукас, разглаживая простыню. – Это из-за смены белья? Не волнуйтесь, мы с вами привыкнем. А может, это все из-за меня. Что-то я разболтался. Простите. Это не в моих привычках. Не знаю, что на меня нашло. Хотите успокоительного? Да? Нет? Хм… Ладно, я вас оставляю. Так будет лучше. Отдыхайте. Я зайду чуть позже. Обещаю. Ну ладно, до скорой встречи.

Лукас завернул испачканное исподнее в использованные простыни и вышел, оставив в постели – обездвиженного, немого – единственного человека, который знал, что Гиблый лес давно пустил корни во дворце.

28

Трагедия с Блезом в корне изменила жизнь Лисандра. Во-первых, как он и думал, Тибо отправил его в школу. Там, как он и думал, Батист с Флорианом набросились на него, точно мухи на мед. Шли недели, и Лисандр постепенно приспособился как мог. Жался к стенам, молчал, приходил последним и уходил первым. Ему было не по себе, а когда ему было не по себе, в голове становилось пусто; он не мог ни сказать что надо, ни пошевелиться, ни вздохнуть. Существование его свелось к оплеухам и двойкам.

Другие его не замечали, радуясь, что сын мясника занят Лисандром и их не трогает. Только малышка Лаванда заступалась за него. Батист с Флорианом, разозлившись, выкрали у Эмилии ленты и подложили их Лаванде. Ее обвинили в краже, якобы поймав с поличным. Все девочки от нее отвернулись, учитель наказал, а Манфред без конца читал нотации. Ее слово веса не имело.

Но у Лисандра была и другая, тайная жизнь, все окупавшая. Начиналась она ранним утром в конюшне. В этот час там были только Проказа, начинавший свою карьеру честного человека, и Эмилия, которая по просьбе отца приходила поменять солому в стойлах. Проказа держался особняком, а Эмилия не глядела в их сторону, потому что стыдилась, что ее видят в конюшне. Закончив дела, она старательно избавлялась от запаха лошадей, чтобы не нести его в школу. Запах кожи, соломы, навоза – Лисандру он, напротив, придавал уверенности. Он заходил с ним в класс, и это его подбадривало. Как будто Эпиналь присел рядом, за его парту.

Эпиналь – хороший товарищ, но у Лисандра была еще Сумерка. После конюшни он брал старую перчатку садовника, чтобы защитить руку от когтей, и с ее помощью тайком выносил птицу в Оленью рощу. Узнай Феликс, что она уже может летать, он тут же потребует выпустить ее, а Лисандр был к этому не готов. Он привязывал ей к лапке бечевку. Бечевка становилась все длиннее, но волю это не заменит.

Пока Лисандр шагал по утреннему туману через сад, Сумерка сидела на перчатке и ежилась, зарывшись клювом в перья. Когда же он останавливался и вытягивал руку, она, насторожившись, резко поводила головой, оглядывая окрестности с почти надменным видом. И внезапно взмывала, разматывая бечевку до конца. Величественные крылья, благородный полет – казалось, все небо принадлежит ей. Лисандр звал ее назад дудочкой, которую смастерил из ветки ивы, выдолбив сердцевину. В награду за возвращение он угощал ее остатками вчерашнего ужина: чаще всего кусочками мяса, которые прятал в карман. Ему казалось, он понимает ее. Мясо она любила, но бечевку – нет. Лисандра любила тоже, но не нуждалась в нем так, как он нуждался в ней.

Совесть мучила его все больше. В голове звучали слова Блеза: «Нельзя оставить у себя дикое животное. Можно разве что выходить, но потом оно все равно вернется на волю». Лисандр выходил Сумерку, выходил Эпиналя. Теперь Эпиналь ждет новых поездок по острову, бечевка Сумерки уже длиной в целый парк, но сам-то Блез никуда теперь не пойдет. В голове Лисандра неподвижность Блеза как-то сплеталась с веревкой, на которой он держал Сумерку. И он пришел к тяжелому выводу: из уважения к своему наставнику он должен отпустить пустельгу.

Лисандр плохо представлял, что ему останется, когда Эпиналь вернется к Тибо, а Сумерка – на волю. Ничего. Зияющая пустота. И прикоснуться не к кому. Он, потерявший семью и почти никогда не вспоминавший об этом, думал, что может умереть от расставания с конем и птицей. Особенно с птицей. Он долго размышлял, как бы выпустить Сумерку, но оставить ее при себе.

И однажды, совершенно неожиданно, нашел способ. Нужно, чтобы Сумерка сама приняла решение. Чтобы сама выбрала остаться. Не ради мяса или теплой комнаты, а ради самого Лисандра. Такое будет возможно лишь в одном-единственном случае: если она посчитает его своим хозяином. Значит, он должен покорить ее. Как? Взглядом. Выдержать ее взгляд, пока она сама его не опустит. В природе это символ противостояния, а поражение в понимании животных необратимо.

Он решил дать себе одну ночь, только одну. Наутро будь что будет – он отпустит Сумерку. И если сам умрет – ну и пусть.