Читаем Перстень Андрея Первозванного полностью

Герман смотрел, как медленно, словно бы с опаской, вспыхивают в небе первые звезды, и думал, что все на свете когда-нибудь кончается. И хорошее, и плохое – только хорошее еще быстрее подходит к концу. Хотя семь лет – это не так уж и мало. Он был поистине счастлив все эти годы, и если так и не смог научиться всему, о чем мечтал, все-таки узнал достаточно много. Или не достаточно? Пожалуй, так, но на большее нельзя рассчитывать, не став здесь своим полностью: то есть не признав детей. Сначала-то он был готов на это – особенно в первый год. Та же сила, которая когда-то погнала его в болдинскую больничку из хирургического отделения областной нижегородской, куда он попал сразу после института, та же сила, что оторвала от семьи и почти рассорила с сестрой, – теперь побуждала окончательно разрушить старые связи и раствориться в новой жизни, сулившей столько открытий и уникальных знаний. Он даже всерьез размышлял, стоит ли вообще прощаться с сестрой перед отъездом!

– Одумайся, – жалобно сказала мама, – Герочка, образумься, ведь это ни на что не похоже!

Отец мрачно кивнул, исподтишка оглядывая сына. Герман, как всегда, совершенно точно мог сказать, о чем думает тот. Мать и Лада (с некоторых пор) оставались для него совершенно закрытыми. Может быть, оттого, что они женщины? Ну вот… сейчас Герман совершенно точно знал, что отец его одобряет. Что он даже гордится сыном, который взял и отказался от престижной работы в двухстах метрах от родительского дома, уехав за двести кэмэ от него, и даже не позволил отцу поговорить с главврачом. Так что если кто-то и увязал отчество и фамилию Германа с именем и фамилией знаменитого нижегородского хирурга, теперь директора областного Департамента здравоохранения, то сделано это было без участия угрюмого и молчаливого «молодого специалиста».

И еще отец сейчас завидовал ему – это Герман тоже ощущал. Завидовал свободе принятия решений, свободе сорваться с насиженного места и все начать сначала. И при этом жалел, жалел – эта жалость колола Германа, будто иголки! – потому что знал: отвязаться от самого себя невозможно, хоть сбеги ты в Африку, хоть в тот же пояс астероидов, хоть вовсе провались в черную дыру Вселенной.

И он был прав, конечно. От себя Герман так и не отвязался.

Алесан завозился за спиной, усаживаясь поудобнее, и Герман вдруг ощутил, каким долгим и глубоким было молчание, в которое они вдруг провалились. Как в тот бездонный овраг, куда ухнули знаменитые саблезубые тигры! Странно, почему именно сегодня к нему так липнут воспоминания – особенно детские? Вчерашний день встревожил? Ну что за беда – не дозвонился в Москву! В первый раз, что ли? Вообще-то это уже стало традицией: каждое воскресенье в девять вечера по московскому говорить с сестрой и племянницей. Иногда трубку брал Кирилл, тогда Герман просто здоровался – вежливо, но сухо – и просил позвать Ладу или Дашеньку.

Однако на сей раз трубку никто не взял, даже сторож Никита Семенович, даже повариха. Учитывая, что кто-нибудь всегда оставался дома, при любых обстоятельствах, объяснить молчание можно было только неполадками на линии. Герман перезвонил родителям, в Нижний, – и там молчал телефон! Набрал соседку. Слава тебе господи, ответила! Звук был плохой, однако Герман смог понять, что родители уехали на какие-то похороны или поминки в деревню, но с ними все в порядке. И в Москве, насколько ей известно, – тоже. А как там Герочка, среди диких-то зверей?..

– В Африке акулы? – хохотнул Герман. – В Африке гориллы? В Африке большие, злые крокодил-лы? Нет, тетя Тоня, здесь тишь да гладь.

Невдалеке падало в джунгли солнце, в болоте кричали гиппопотамы, два белых попугая бестолково носились мимо окон…

Соседка со всхлипом втянула воздух:

– Вот и хорошо. Ну, я пошла лекарство принимать. Счастливо тебе, Герочка, ты уж небось на миллион наговорил!

С тяжелым вздохом тетя Тоня положила трубку, и Герман тотчас забыл о ней.

«В деревню? В Дрюково, что ли? На поминки или на похороны… Но к кому?»

Он мысленно перебирал всех деревенских знакомых, друзей отцова детства, с которыми тот не переставал поддерживать связь, жалел каждого, жалел отца – тот с каждым годом все тяжелее переживал уход ровесников, ворча, что скоро вообще жить страшно будет, ни одного знакомого лица не увидишь на улице…

Господи, если бы он только знал, если бы только мог вообразить, что стоит за этой тщательно отрепетированной ложью во спасение! Если бы знал, он бы…

Хотя что он мог сделать тогда, чего не сделал бы потом?..

Странно только, что эти слова – поминки, похороны – не затронули в его душе никаких вещих струн. Он просто вышел из комнатки, откуда звонил, и отдал мобильный телефон его хозяину, веселому французу Жерару, который был начальником метеостанции и составлял весь ее штат. Метеостанция в этом районе держалась на деньги короля лесных туарегов, поэтому Жерар никак не возражал, что сам король и его русский друг используют ее как переговорный пункт.