Читаем Перстень Андрея Первозванного полностью

– Вот-вот, – сумрачно кивнула Валерия. – А еще я недавно прочла потрясающую историю. Вообрази: шестнадцатый век. Где-то под Вильно разбойничает шайка, настолько свирепая, что путь к этому городу называли черным. Что ни месяц – новые жертвы! Великий князь поручил расследовать это дело минскому судье Ваньковичу, который был известен своим хитроумием, и обещал за головы бандитов полпуда золота – невиданную награду! В ответ разбойники ограбили и вырезали семьи двух шляхтичей, которые в это время сражались в ополчении с татарами. Вернувшись, один из них повесился над могилами близких. Это была уже триста пятидесятая жертва… Тогда Ванькович сказал князю: «Или передушу шайку до октября, или собственной саблей горло себе перережу!» Обещание серьезное, тем паче что на ноябрь была назначена свадьба судьи с красавицей вдовой Ядвигой Русиновской, чей муж тоже пал жертвой убийц.

Настала осень. И вот как-то раз в усадьбу одного старого пана прибыло с десяток хвастливых гуляк, которые клялись, что со дня на день покончат с разбойниками и огребут награду. Свое дело они начали с грандиозных пирушек. Они пили и мололи языками, оскорбляя бандитов такими черными словами, что те не выдержали – и явились в усадьбу покончить с хвастунами и показать, у кого сила. Через некоторое время, в латах и шлеме, туда же прибыл атаман. Однако войдя в дом, обнаружил, что все его сообщники повязаны, а рядом с мнимыми хвастунами, которые сидели трезвехоньки, его поджидает сам Ванькович. Однако и судью ожидало страшное открытие! Когда с главаря сорвали шлем, Ванькович увидел свою ненаглядную Ядвигу.

Перед казнью она сказала: «Скучно мне было жить. Я рыцарем должна была родиться, но, видно, черт вмешался: мужское сердце с женским телом соединил. Это я убила своего мужа, а потом уже никого не жалела. Наслаждалась запахом крови, видом убитых людей! Но тебя, судья, любила по-настоящему…»

После того как Ядвигу повесили в Вильно перед двадцатитысячной толпой, соседи сожгли ее подворье, а пепел развеяли по ветру.

– Ну и сюжетец, а? – зябко повела плечами Валерия. – Я почему тебе это рассказала? Замечательно – насчет мужского сердца в женском теле! Это как бы и обо мне. При этом тело мое меня вполне устраивает, я бы ни за что не хотела с ним расстаться. Однако сердце требует действий нестандартных, нетрадиционных. Действий либо нападающего, либо защитника! И это не ответ условиям времени, как у многих нынешних деловых дам. Это всегда при мне было. Я потому и занялась частным сыском, что мне это в кайф: ощущать, что от меня зависит судьба человека, его жизнь, благополучие. В том-то и смысл, что я не собственную семью охранять хочу, как положено женщине, а любого человека, который ко мне приходит за помощью. А самое огромное наслаждение – знать, что я все делала сама. Что за мной не стоят плечом к плечу сплоченные ряды боевых товарищей. Я и главнокомандующий, и снайпер, и артиллерия, и разведка, и знаменосец. Надеяться надо только на себя! Скажешь, эгоцентрично? – усмехнулась Валерия, вновь принимаясь за еду. – И эксцентрично, вдобавок? Но такая уж я есть. И хотя живу на гонорары, иногда сокращаю их до минимума, если человек не может заплатить, а дело интересное, меня задевает. Как твое.

– Что ж тут интересного? – Альбина вяло возила вилкой по тарелке. – Пришли… убили…

– Ты ничего не понимаешь! – Валерия махнула на нее тоненьким ломтиком батона. – Еще вспомнишь мои слова, я такие вещи безошибочно чую: сколь много нам открытий чудных готовит эта история, ты и вообразить не можешь! И кроме того – это я нарочно говорю, чтобы ты не комплексовала, – я ведь перед тобой в неоплатном долгу. Не забыла, надеюсь?

Альбина недоверчиво взглянула в отважно блестящие глаза – и ничего не смогла с собой поделать: начала хохотать вместе с Валерией.

Знакомством они были обязаны все той же приснопамятной страсти тети Гали спать на дежурствах. Тогда тетушка работала в терапии, самом спокойном отделении больницы. В терапии только-только появились так называемые коммерческие палаты: в них могли спокойно хворать пациенты, предпочитавшие это делать в одиночестве и имеющие возможность свое одиночество оплатить. С них драли в три шеи и за лекарства, и за процедуры, и за метраж. Это было выгодно стремительно нищающей больнице, и вокруг обитателей тех палат все ходили на цыпочках, охраняя их покой.