Читаем Перо и крест полностью

Человек мал мир всю тварь созерцает,

Благого Творца гласом восхваляет…

Именно через познание мира выражается „небесная" природа человека, разумом своим читающего три „листа" божественной книги природы:

Небо - лист первый, слова по нем - звезды…

Второй лист - Земля, и на ней все вещи…

Третий - Человек, малый мир зовется,

Вещь боготворна в нем видно сомкнётся.

По телу - земной, по душе - небесный,

Славой увенчан к Богу зритель десный

(правый. - А. Б.).

То, что миропознание является высшим предназначением человека и неразрывно связано с „размышлением о божием величестве", во времена Ломоносова вряд ли нуждалось в доказательстве. Но если Карион Истомин, зная гелиоцентрическую систему, собственноручно чертя ее в своих рукописях, опасался излагать ее открыто (в стихах он - птолемеанец), то Ломоносов смело вводил новые для общества научные представления в ткань поэзии.

В самом блестящем стихотворении Михаила Васильевича - „Вечернем размышлением о Божием величестве при случае великаго севернаго сияния" - прямо говорится о множественности населенных миров, где властвуют единые законы природы. Поэт-естествоиспытатель как бы стоит на краю бездны нескончаемого познания, где сомнения развивающейся науки связаны с трепетным восхищением величием замысла мироздания. Эта вторая из упомянутых нами од, любимейшая автором, вызывала не только восторг просвещенных современников, но, вместе с „Утренним размышлением", вошла в России XVIII века в многочисленные рукописные песенники. Стихи Ломоносова „много, часто, в широкой городской, и не только городской, среде распевались любителями, твердились ими наизусть, повторялись с голоса…". И они заслуживали этого:

Лице свое скрывает день,

Поля покрыла мрачна ночь,

Взошла на горы чорна тень,

Лучи от нас склонились прочь.

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,

Как мала искра в вечном льде,

Как в сильном ветре тонкой прах,

В свирепом как перо огне,

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен!

Уста премудрых нам гласят:

„Там разных множество светов,

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков;

Для общей славы божества

Там равна сила естества".

Нет никаких сведений, что чтение и публикация этих од (особенно последней) вызывали сопротивление духовенства, что в них был заложен намеренный вызов церковным представлениям о мироздании. Не публицистическая заостренность, а философское сомнение звучит в обращении автора к ученым, которые пока не в силах объяснить многие явления:

Сомнений полон ваш ответ

О том, что окрест ближних мест.

Скажите ж, коль пространен свет?

И что малейших дале звезд?

Неведом тварей вам конец?

Скажите ж, коль велик Творец?

„Что святее и что спасительнее быть может, как поучаясь в делах Господних, на высокий славы его престол взирать мысленно и проповедывать его величество, премудрость и силу? - вопрошал Михаил Васильевич в 1749 году в похвальном слове императрице Елизавете Петровне. - К сему отворяет Астрономия пространное рук его здание: весь видимый мир сей и чудных дел его многообразную хитрость Физика показует, подавая обильную и богатую материю к познанию и прославлению Творца от твари" [7].

Едва ли эти риторические обороты отражали глубокие черты мировоззрения Ломоносова. Важен, скорее, мирный по отношению к религии тон его публичных выступлений. Между тем гроза надвигалась. 50-е годы были отмечены общеевропейской клерикальной реакцией. В России уже с конца 40-х годов все отчетливее проявлялось стремление Синода распространить сферу своего „цензурного действования" на литературу, как научную, так и художественную, особенно на сочинения, „трактующие о множестве миров, о Коперников-ской системе и склонные к натурализму"8. Активизировалось духовное ведомство и в области контроля над просвещением.