Читаем Пернатый змей полностью

Кэт часто выезжала с Тересой верхом осматривать поля. Сахарный тростник в долине был ярко зелен и рос все выше, выше. Пеоны уже начинали рубить его своими мачете, похожими на сабли, заполняя запряженные волами повозки, чтобы везти его на переработку в Сайюлу. На сухих склонах холмов разрослась, злобно топорща шипы, агава, из которой гнали текилу. Невысокие дикие кактусы покрылись похожими на розы цветами, несообразно красивыми для столь пагубного растения. Бобы уже убрали, тыквы — маленькие горлянки и крупные сквоши — еще грузно лежали в полях. Красный перец чили висел на вянущих кустиках, свисали до земли плети спелых томатов. Маис еще размахивал метелками, кое-какие початки были еще мягкие. Банановые грозди не успели набрать вес; дети приносили желтые дикие яблочки техокоте. Тереса варила из них варенье, а еще даже из позднего инжира и персиков. На огромных манговых деревьях вновь появились оранжево-желтые плоды, но основная масса тяжелых, висящих, как бычьи яйца, плодов была еще зеленовата.

Это была мексиканская осень с дикими утками на волнах озера, и охотниками с ружьями, и маленькими дикими голубями в кронах деревьев. Мексиканская осень, когда близится сухой сезон, когда небо становится все выше и выше, прозрачнее и голубее, а на закате пылает странным желтым огнем. Когда краснеют плоды на кофейных кустах под деревьями и бугенвиллия на ярком свету сияет таким густым пурпуром, что его можно потрогать. Когда висят в лучах солнца колибри, и беснуется рыба в воде, и вновь засыпают мухи, черно роившиеся после первых дождей.

Тереса за всем следила, обо всем заботилась, и Кэт помогала ей. Был ли то заболевший пеон в одном из маленьких домиков, или пчелиные рои в ульях под манго, или желтый-прежелтый пчелиный воск, который нужно было собрать в миски, или варенье, или сад, или телята, или масло и маленькие свежие сыры, или индюшки — всем они занимались вместе. И Кэт поражало, что все время требовалось проявлять волю, быть твердой, настойчивой, деятельной. Все держалось на железной воле хозяина. Стоило ему дать хоть малейшее послабление, как все рушилось и почти немедленно наступали последствия, губительные для хозяйства. Никакой настоящей передышки, никогда. Только жесткая воля, постоянно.

Однажды ноябрьским вечером Рамон вернулся из долгой поездки в Сонору. От Тепика он ехал посуху, и дважды его останавливало наводнение. Дожди такой поздней осенью были явлением необычным. Вид у него был усталый и отчужденный. У Кэт ёкнуло сердце, когда она подумала: «У него такой отчужденный вид, как у мертвого».

Снова собрались тучи, над горизонтом сверкали молнии. Но вокруг царил покой. Она рано попрощалась и пошла на свою часть веранды, в ее конец, смотревший на озеро. Была полная тьма, только время от времени бледно вспыхивала молния.

Она вздрогнула, когда при очередной вспышке увидела Тересу, сидевшую, опершись спиной о стену открытой террасы и перебирая густые черные волосы Рамона, который лежал, положив голову ей на колени. Они были молчаливы, как опустившаяся ночь.

Кэт ойкнула от неожиданности и сказала:

— Извините! Не знала, что вы здесь.

— Захотелось побыть на воздухе! — проговорил Рамон, пытаясь подняться.

— Ох, лежите, лежите! — воскликнула Кэт. — Какая я глупая, что пришла сюда. Вы устали.

— Да, — сказал он, снова опуская голову. — Устал. Из-за этих людей я чувствую себя совершенно опустошенным. Вот и вернулся к Тересе.

— Да! — сказала Кэт. — Быть Живым Кецалькоатлем непросто. Конечно, они опустошают вас. В самом деле, какой в этом толк? Отдавать себя без остатка?

— Без этого не обойтись, — сказал он. — Перемены необходимы. И кто-то должен их совершить. Порой мне хочется, чтобы это был кто другой, а не я.

— Я тоже хочу этого. И Тереса. Невольно думаешь, не лучше ли быть просто человеком, — сказала на это Кэт.

Но Тереса промолчала.

— Человек делает то, что должен делать. И в конце концов, он всегда просто человек, — сказал Рамон. — А если приходится пролить кровь, что ж — à la guerre comme à la guerre![143]

Его голос звучал во тьме, как голос призрака.

— Ах! — вздохнула Кэт. — Это заставляет задуматься, что такое человек, раз он не может не выступать против всего ужасного, что есть в людях.

На мгновение повисла тишина.

— Человек — это столб крови, обладающей голосом, — сказал он. — И когда этот голос молчит и он просто столб крови, тогда он лучше.

Грустная, она пошла к себе в комнату, слыша бесконечную усталость в его голосе. Будто он впрямь был опустошен и кровь вытекала из него. Такое было ощущение, что это происходит с ней самой.

А если это напряжение убьет его? Тогда, сказала она себе, Сиприано пойдет на попятную и все будет кончено.

Ах, зачем человеку нужно делать такие усилия от имени мерзкого, злобного народа, который не заслуживает этого?! Лучше дать миру погибнуть, если он хочет этого.