Читаем Пережить бы выборы полностью

– А я не хочу верить. Я устал верить! Я хочу твёрдо знать. Мы точно и твёрдо знаем, что день сменяет ночь, что брошенный камень падает на землю. Нам же никто не говорит: «Ну поверьте нам ещё раз, что этот камень не упадёт, а будет летать!». Мы это знаем, а не глупо верим. А верящих кому-то или во что-то у нас постоянно обманывают. Сколько можно быть дураками! Всё равно от нас уже ничего не зависит. Пойдём мы или не пойдём на выборы, но будет выбран тот, кого наверху уже назначили и утвердили. Мы прозевали то время, когда от нас что-то зависело, не сумели отличить оригинал от подделки. Сволочи прикинулись о народе радеющими, и мы им поверили. А теперь уже поздно спохватываться. Теперь по кухням те же диссиденты сидят, а кто-то штурмует политические вершины, как в своё время делали карьеру в комсомоле и компартии Советского Союза. И ничего не попишешь. Остаётся жить, по возможности не унижаясь без надобности. Хотя нынче это трудно, особенно когда в кабинетах вчерашние холуи сидят.

– Я наших политиков не понимаю, – сказала женщина. – Им говоришь про бездорожье, а они бормочут что-то про войну в Ираке. Хочется их ущипнуть, растормошить. У меня знакомая в психиатрии работает, говорит, что есть такая категория больных, которые постоянно выпадают из настоящего времени. Им проводят такие упражнения: «Посмотрите себе под ноги, потопайте ногами, почувствуйте почву под своими подошвами, оглядитесь вокруг, найдите что-нибудь, что привлекает ваше внимание, рассмотрите это» и так далее. Чтобы человек оказался здесь и сейчас, а не в каком-то своём вымышленном картонном мире. Нашим политикам надо прямо с утра такое упражнение проводить, они же совершенно не понимают, в какой стране находятся. Витают в каком-то своём маленьком мирке, а Россию в упор не видят. У нас на станции ещё со времён советской власти не могут сделать нормальный переход через железную дорогу. И насколько я знаю, это беда многих станций. Поставят товарный поезд: в одну сторону хвост в двадцать вагонов, в другую – ещё больше. Как хочешь, так и обходи, особенно, когда поздно вечером с работы возвращаешься. Мост за полверсты от перрона, освещения нет, подземного перехода нет, по насыпи идти опасно: вдруг по встречному пути скорый поезд пойдёт. Люди лезут под вагонами или через площадки между ними. А тут комиссия приехала, чисто бояре: в шапках меховых, в шубах, стоят, рассуждают, что, мол, до чего же нецивилизованный у нас (у них, то есть) народ, всё норовит нарушать правила! Как о своих крепостных рассуждают, психологический портрет нации, так сказать, составляют. А подумать о том, чтобы переход нормальный сделать для людей, – ни у одного мысля не сработала. И чего можно добиться с такими руководителями?

– Ни хрена ты с ними не добьёшься! – ответил пьяненький и снова упал в проход.

На станции первого районного центра произошла смена пассажиров – прежние вышли, новые зашли. Рядом с Лизой села какая-то женщина с книгой. В соседнем снова кто-то заспорил про покушение на какого-то кандидата или уже депутата, но не очень громко. А женщина с книгой вдруг сказала вслух, непонятно к кому обращаясь:

– Послушайте, как это верно. Вот Лев Толстой пишет в своих дневниках в январе девятьсот пятого года: «Слушал политические рассуждения, споры, осуждения и вышел в другую комнату, где с гитарой пели и смеялись. И ясно почувствовал святость веселья». А вот ещё: «Мы привыкли к болтовне об общем благе, что уже не удивляемся на то, как человек, не делая никакого дела, прямого труда для общего блага, не высказывая никакой новой мысли, говорит о том, что по его мнению, нужно делать, чтобы всем было хорошо. В сущности, ведь ни один человек не может знать хорошенько, что ему самому нужно для его блага, а он с уверенностью говорит о том, что нужно для всех». Это же прямо-таки про сегодняшний день сказано! Все дают народу разные «премудрые» советы, которые не стоят ничего. И эта болтовня не имеет никакой социальной значимости. Болтаем о политике, о том, как уговорить власть относится к власти как к работе, а не делать из этого стиль жизни, и не догадываемся, что так было всегда. И если таким титанам, как Пушкин или Толстой, не удалось что-то в их психологии изменить, то нам тем паче это не по зубам.

Возможно, для тех, кто давно не бывал среди людей, в гуще толпы, такие разговоры показались бы убийственными. Не в окружении своей свиты, где выхолощено каждое слово, не как «великий сын своей страны», а просто как рядовой человек среди таких же людей.

Сначала в автобусе было тихо, так что Лизавета даже задремала. Ей приснился странный сон – он ей всю последнюю неделю снился, – словно она сидит в казино при огромном наплыве народа, где отовсюду льются звонкие голоса:

– Ставлю на «Надстройку»!

– Ставлю на «Семёрку»!

– Ставлю на ТУС!..

А Лиза сидит и не знает, на кого ставить-то. Крупье в образе председателя ЦИКа уже сладко улыбается:

– Ставки сделаны, господа…