Читаем Перевозчик полностью

Само по себе это не приносило никакого вреда здоровью и нисколько не мешало жить при условии, что ты не предпринимаешь действий, способных нанести вред гегемонии нелюдей. Именно действий. Говорить разрешалось все. Наверное, нелюди понимали: приказ закрыть рот остановит прогресс, люди перестанут мыслить, спорить, а спор – это двигатель науки. Да и зачем запрещать говорить? Пусть говорят, ведь над каждым висел дамоклов меч, который тут же опускался, если кто-то от слов переходил к делу. Из той же среды интеллигентов назначались наблюдатели – так называемые соглядатаи, которые тоже под страхом смерти призваны были следить, но отнюдь не за словами, а за действиями. Не уследишь – получи вместе с заговорщиком…

Имплантацию смертоносного чипа проводили всем детям интеллигентов; безусловно, патриотам, не исключая и непосредственно помощников, мамлюков и аксебашей. Ну аксебашам-то было все равно, кому прислуживать, но вот мамлюки… как ни надеялись, что нелюди возьмут их к себе в райскую жизнь, оказалось напрасно: тем нужна была только чистая кровь, а они явились лишь инструментом в достижении Рая на Ялмезе. Правильно – ведь инструменты иногда выходят из строя, и вдруг в ком-нибудь пересилит и сработает ген патриота.

Это все только констатация факта победы нелюдей. Если сейчас попробовать узнать, как все начиналось, как могли согласиться врачи начать делать такие операции; дальше-то все ясно – они, уже будучи имплантированы, делали это под страхом смерти, но вот начало… Никто уже не мог точно знать и помнить… Это началось очень давно, прошло много веков, все привыкли считать, что так было всегда, что так и положено. Правда, иногда можно было услышать кое-что, но лишь в форме догадок и предположений. Шли разговоры, что первых хирургов заставили, шантажируя их. Иногда предполагали, что они были исключительно из мамлюков. Даже поговаривали, что сначала начавшие производить такие операции были сами врачи-нелюди. Но такие подробности уже не очень важны. Главное – сам факт, факт роковой аферы.

Факт – да! Но почему роковой и для кого роковой? А, для глупцов?! Ведь была полная свобода, и разрешалось гораздо больше, чем до их победы. Почти все. Лишь несколько совсем несущественных запретов. Один из которых – создание семьи интеллигента с простолюдином.

«…Но, развлекайся, Дашенька, тешь свое тело, хоть с Антошей, да хоть, извините, с кобелем (даже такая содомия не запрещалась, о чем еще будет рассказано). Но угораздило же тебя полюбить, а это уже о душе!.. Начнешь заботиться о воспитании детишек… Научишь их, родных и любимых, думать… И родиться они могут не в специальных роддомах… и не будет над ними дамоклова меча… От этого одни неприятности», – так, очевидно, рассуждали правители-нелюди при принятии этого закона.

О таком запрете родители старались не рассказывать детям до совершеннолетия, до семнадцати-двадцати лет, чтобы не травмировать их не сформировавшиеся окончательно души. К тому же до такого возраста его знать и не надо было: очень редко происходили долгие общения детей этих разных слоев общества.

На следующий же день после звонка Даши матери на такси-самолете за ней прилетел отец.

Поздновато спохватились родители, чуть-чуть упустили момент. Обычно вовремя узнавшие об этом взрослеющие дети свыкаются, и это для них становится лишь неприятной жизненной реальностью.

Но невозможно описать переживания Даши: такое близкое счастье оказалось призрачным миражом. Очень редким была она человеком, душа ее, чистая, как голубое безоблачное небо, мгновенно обложена была свинцовыми тучами. Легкоранимая однолюбка, раз отдав сердце любимому, все свои чувства и помыслы связывала с Антоном. Она уже не могла представить свою жизнь иначе. До конца выслушав отца и полностью осознав смысл сказанного, Даша побледнела, ноги ее подкосились, и, схватившись за край стола, она бессильно опустилась на стул. Это чудовищное сообщение разрушало веру в счастье, справедливость и саму жизнь. Потрясение оказалось очень сильным, она замкнулась и замолчала. Непонятен был ее недобрый и тяжелый взгляд. Взгляд человека, уже замыслившего, но еще не решившегося окончательно на поступок отчаянный и даже, может быть, страшный.

Отец, прилетевший в деревню рассказать о законе и тут же забрать ее с собой, озадачен был такой реакцией и не знал, как теперь поступить. Он видел, что с дочерью творится что-то неладное, и, стараясь смягчить удар, говорил разные успокоительные слова.

– Доченька, так нельзя, посмотри вокруг, никто не придает этому никакого значения, люди спокойно и свободно живут с этим.

Но Даша, с пугающим неподвижным взглядом, молчала и еще больше уходила в себя. Отец, уже готовый идти на попятную, продолжал:

– Ты тоже не придавай этому большого значения. Никто не запрещает тебе встречаться с твоим Антоном, можешь приезжать к нему и к нам приглашать его, запрещено только создавать семью и иметь детей.