— Значит, в Загайново? — как бы уточнил Романюта. — А потом куда? Дальше-то, говорю, куда направишься?

— Дальше мне итить некуда, — ответил Кержак, и на бледном его лице корявины обозначились еще резче. — Дальше-то Загайнова куда мне… А вам-то чего… чего надо от меня? — вдруг взорвался, еще больше побледнев. Романюта помедлил и сказал:

— Разберемся. А теперь вставай и пошли.

— Никуда я с вами не пойду. Прав таких не имеете…

— Имеем. Имеем, Кержак.

— Да не Кержак я, не Кержак, а Самохин… Самохин моя фамилия! — выдохнул он почти шепотом, как-то враз сникая.

— Ладно, — кивнул Романюта. — Разберемся, кто ты есть — Кержак или Самохин. Пошли. Не вынуждай нас применять силу.

Солнце пробилось сквозь толщу облаков, и зыбуче-легкий, мреющий дымок пошел от мокрой, набухшей земли. Но пока добирались до штаба, препровождая беглеца, тучи опять сгрудились, и плотная сумрачная тень легла на дома и улицы. Такой неровной, изменчивой была нынче погода.

В штабе находились в это время Бачурин, Михайлов и Огородников. Романюта доложил все, как было и есть, по порядку. Кержак стоял тут же, у порога, сняв с плеча мешок, но не выпуская его из рук.

— Фамилия? — спросил Бачурин. Кержак поднял голову и посмотрел вопросительно: голос начштаба был холодно-спокойный, жесткий и ничего хорошего не предвещал.

— Самохин… моя фамилия. А Кержак — это прозвище.

— Меня прозвище твое не интересует. Что у тебя в мешке?

— Дык запасная обмундировка: гимнастерка, портянки…

— Запасливый мужик, — усмехнулся Михайлов. — Портянки не забыл прихватить. А куда собрался бежать?

— Домой… в Загайново. Делов ноне много…

— Делов теперь у тебя никаких, — загадочно и жестко, все тем же холодно-спокойным голосом сказал Бачурин и, чуть поморщившись, махнул рукой. — Уведите его с глаз. — И когда Кержак повернулся и, закинув мешок на плечо, шагнул к двери, Бачурин вдогонку ему добавил: — А мешок оставь. Запасная обмундировка тебе больше не понадобится…

Кержак обернулся и удивленно-растерянно посмотрел на Бачурина.

— Оставь, оставь, — жестко повторил начштаба. Кержак неуверенно снял с плеча мешок, привязанный веревкою за углы, и аккуратно положил на стул подле двери. Помедлил, переступая с ноги на ногу, и тихо поинтересовался:

— Чего вы со мной собираетесь делать?

— Расстреляем, — сказал Бачурин. — Чтобы другим неповадно было.

Лицо Кержака передернулось, губы слегка покривились, и он вышел, не сказав больше ни слова и не поверив словам Бачурина. Решили попугать, думал он. Старослужащие говорили, что такое уже было: в деревне Шубинке так же вот мужикам пригрозили, вывели на крутояр, будто бы расстреливать, а после всех и освободили…

Не поверил Кержак и тогда, когда его поставили перед строем и зачитали приговор. Первый взвод был выстроен с подветренной стороны кирпичного склада, за которым С высокого берега виднелась Бия и вся заречная слобода. Кержак стоял в гимнастерке без ремня, чувствуя спиной тепло нагревшихся кирпичей, от реки же тянуло прохладой, и он ощущал ее лицом и грудью, вдыхал глубоко. И думал о том, что впредь будет умнее и не полезет на рожон… «Хватит, помытарили мужика, — думал Кержак, — Теперь, слава богу, не царский режим, приневоливать. У них свое, у меня — свое…»

Стоять ему надоело, и он, переступая с ноги на ногу, нетерпеливо поглядывал на бойцов первого взвода, делавших там какие-то приготовления. Скорее бы кончали эту канитель…

Не поверил он и тогда, когда комвзвода Романюта, сделав несколько шагов вперед, громко скомандовал, выкрикнул что-то, и несколько винтовок разом вскинулись и уставились черными отверстиями стволов прямо в Кержака… Где-то совсем близко пропел петух. Тальниковой свежестью тянуло от реки. Вдруг выглянуло солнце, ослепив Кержака. Он зажмурился. И в это время грянул гром. Земля качнулась и поплыла из-под ног. «Вот это да! — удивился Кержак, испытывая странную легкость во всем теле. — Солнце и гром…»

День только начинался, было тепло и тихо. После ночного дождя трава еще не просохла, сочно и зелено блестела.

Огородников поравнялся со складом, с подветренной стороны которого стояла подвода. Четверо бойцов из первого взвода подняли и укладывали в бричку тело Кержака, делая это неловко и грубо. И кто-то, не выдержав, сердито, вполголоса выговаривал:

— Да потише, потише вы! Чать, не бревно кладете…

Огородников отвернулся и быстро пошел.

20

«Нет, нет, — мысленно рассуждал он, как бы споря с самим собой, — иного решения быть не могло. Всякое иное решение — во вред революции. Эта жестокость оправдана и неоспорима. Но почему, почему так смутно и нехорошо на душе?»

Его окликнули. Огородников повертел головой, увидел наконец человека, спешившего ему наперерез. Чередниченко… Иосиф Николаевич?

— А я тебя не узнал, — сказал Огородников, останавливаясь. — Разбогатеешь.