Читаем Переворот полностью

Иногда мысленно он уносился далеко вперед, пытаясь вообразить себе, что же будет через десять-пятнадцать лет в России — картина получалась невыразительной и смутной… Иногда мысли уносили его в прошлое: перед глазами отчетливо и мило возникали тихие переулки старой Пензы, где он родился и рос, учился в гимназии… Потом были годы учебы в Москве, студенческие волнения, исключение из университета, эмиграция… Берлин, Лейпциг, Галле, где он снова учился, избрав специальностью философию. Те годы кажутся ему самыми счастливыми. Он работал в то время над докторской диссертацией на тему «Культурно-этические идеалы Ницше» и защитил ее в Галле у профессора Риля, доброго и милого старичка, который, кажется, еще жив и по сей день. Профессор Алоиз Риль предсказывал ему большое будущее. «И что же… сбылись его предсказания? — мысленно спросил себя Авксентьев и не решился ответить утвердительно. — Наверное, сбудутся, — уклончиво подумал. — Дай бог, чтобы сбылись!..»

Голова побаливала и слегка кружилась — то ли от выпитого вина по случаю сорокалетия (Николай Дмитриевич вернулся из Томска как раз ко дню своего рождения), то ли от горячих и невеселых разговоров на «юбилейном» вечере, в доме заведующего департаментом полиции (бывшего петербургского градоначальника) Роговского, где собрались самые близкие и надежные люди: кроме хозяина, Авксентьева и Зензинова, были еще члены эсеровского ЦК Гендельман и Раков, а также трое гостей из Архангельска, привезших новости, хотя и утешительные — все образовалось у них и встало на свои места, благодаря вмешательству англичан, по и настораживающие: в любое время этот официальный путч может повториться… Тогда Соловками не отделаешься! Гости были взволнованы и горячо убеждали Авксентьева утроить бдительность, а главным образом — укрепить дисциплину в армии. Без этого трудно рассчитывать на стабильность положения.

— Да, да, — согласился Авксентьев, — мне об этом и Керенский писал. Нельзя выпускать армию из-под контроля. Повторение корниловского прецедента может окончательно добить Россию. Это главное сейчас — не допустить повторения… — еще раз он сказал. Затем стал рассказывать о только что завершившейся поездке в Томск. И хорошо, удачно завершившейся, по его мнению, потому что главную свою задачу — «самороспуск» Сибирской областной думы — выполнил блестяще. — Что касается дисциплины в армии, — вернулся к прежнему, — тут все мои надежды на адмирала. Военный министр находится сейчас в войсках…

— Военный министр сегодня вечером вернулся, — уточнил Роговской. Авксентьев удивленно посмотрел на шефа полиции, подумал и сказал:

— Тем лучше, что вернулся! Предосторожность не помешает.

О чем еще говорили? Вспоминали прошлое, но больше склонялись к будущему: все-таки человек больше думает о будущем, тем и живет… Ах, будущее! Оно, как спасательный круг, который бросили тебе — держись! Но до него еще доплыть надо, добраться…

— Ничего, выплывем. Выплывем, если будет единство, — вздохнул Авксентьев. И невольно опять вернулись к архангельскому «уроку», из которого следовало извлечь самое важное: никакой соглашательской политики, никаких компромиссов…

— Но Директория держится пока на компромиссах, — вздохнул Авксентьев. — Политика должна быть гибкой.

Никто не возражал. Было уже за полночь, все устали. Авксентьев, сидя в кресле, изредка забывался в коротком полусне, и как только он закрывал глаза, тотчас возникал перед ним спасательный круг, раскачивался на волнах… Авксентьев плыл к нему, плыл изо всех сил и никак не мог доплыть…

Вдруг раздался стук. Все вскочили. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату, громыхая сапогами, весь в ремнях, морозно поскрипывающих, вошел полковник Волков. Авксентьев испуганно и непонимающе смотрел на него: начальник гарнизона… прямо к нему, а не к военному министру…

— Что? Что случилось? — спросил Авксентьев каким-то не своим, враз осевшим голосом. Полковник переступил с ноги на ногу, туго скрипнув ремнями:

— Ничего особенного… Прошу одеваться, господа. Рядом стояло еще два офицера. Авксентьев, увидев их, начал догадываться об истинной причине ночного визита, но поверить до конца в это пока не мог и был несколько даже оскорблен тем, что все делается так просто, грубо и буднично.

— Кто вам дал право бесцеремонно врываться? — пытался он еще воздействовать своим авторитетом. — Соизвольте объяснить!

— Все, что полагается, вам объяснят. А сейчас прошу одеваться.

— А вы не забыли, с кем имеете дело?

— Нет, не забыл. И советую не терять время на излишние разговоры. Вы арестованы.

Авксентьева охватил озноб. Дверь, видимо, притворили неплотно, и холодом тянуло понизу.

— Кто вас уполномочил? — слегка заикаясь, спросил Авксентьев. — Кто?

— Россия, — ответил полковник с усмешкой, глядя прямо в глаза Авксентьеву. Опыт по части всевозможных провокаций, арестов и убийств у него был немалый — Авксентьев это знал. И понял: спасательный круг приснился ему не случайно. «Теперь вся надежда на этот круг…» — думал Авксентьев, пытаясь надеть пальто и никак не попадая в рукава…