В тот же день она сталкивается с ним, когда, в развевающейся шинели, он врывается в операционную. Она помогает ему раздеться, на бровях и ресницах у него тает снег, а глаза, оказывается, синие с золотистыми крапинками. Он — опытный, бесцеремонный, раздражительный. Schwestern к нему так и липнут. Он удаляет селезенку и осколок, застрявший в ноге солдата.

Потом, расслышав акцент и поняв, что она не немка, вдруг орет, как мальчишка:

— Так вот зачем я приперся в такую даль, чтоб встретить соотечественницу! Давно ты тут?

— Неделю, — отвечает она робко. Он хорош собой и смугл, как чемпион по скалолазанию из фильма Луиса Тренкера. У него крупные, загорелые рабочие руки. Он выше нее на голову.

— Увидимся, — говорит он, вытирая руки полотенцем, которое держит Хелена, Hauptschwester[87]. Альме хочется, чтобы он вытер руки о ее волосы.

— Пока идет снег, американских самолетов нам не видать, трусы поганые. Удет[88] бы ни секунды не колебался, наоборот, ему нравилась такая погода.

— Удет?

— Ты не знаешь, кто…

— Нет.

— Пойди в столовую. Там лежат журналы «Der Adler»[89], его фото в каждом номере.

Он считает меня дурой, деревенской гусыней.

— Откуда ты? — Она задает вопрос слишком тихо, слишком застенчиво, и он не отвечает.

Она помогает ему снять халат, заляпанный оранжевым и красным, это целая церемония, она перекидывает халат через руку, словно облачение священника. Он уходит в лазарет. Его немедленно облепляет снег. Над полем висит неподвижный, тяжелый воздух. Запах фабрик и печей.

Американцы не появляются. Он — тоже.

Вечером она ждала его. Из душа едва сочилась желтоватая водичка. Она завила волосы, чуть-чуть, экономно побрызгалась одеколоном. Она лежала на постели, изнывая от желания и тоски. Начала ласкать себя сама, перестала.

Когда она не чтобы унять тоску, а просто так зашла в столовую, он, пьяный, танцевал там с одной немкой и тремя фламандскими сестрами. Wir machen Musik[90] и «Кто такая Лушье, милая подружка?» из репертуара Рамблеров[91].

Он дурачился, хлопая себя то по заду, то по ляжкам: копировал баварцев.

Через четверть часа, когда она взмолилась про себя: «Дурень деревенский, посмотри же в мою сторону, не пожалеешь», он увидел ее. Он бросил Хельгу (электрика из Любека) посреди танца, и, конечно, она подошла к нему. Он тотчас изобрел не вполне пристойное па: плотно прижал ее к себе, обхватив за попку.

— Ну! — сказала она. — Ну!

— Не «нукай». Я тебе не лошадь.

— Нет. Не лошадь. Спящая собака.

— Не будите спящую собаку, — тотчас парировал он.

Она не засмеялась, не любила игр со словами. От него пахло хорошим мылом.

— Пошли, — сказал он.

— Я должна…

— Ты ничего не должна. Ничего ты не должна.

Они добрались до его комнаты, он — едва держась на ногах, она — торжествуя. Три дня она оставалась у него, все время между бомбежками они отдавались друг другу. Часы, которые приходилось проводить в лазарете, были потеряны, вычтены из дарованного им времени. И уже тогда, зажатая в тисках его любви, она поняла, что Он — человек непредсказуемый и неприятный. Иногда вместе с кем-то из приятелей-врачей, но чаще в одиночку он отправлялся на охоту за сбежавшими Untermenschen[92]. Однажды она сфотографировала его во время метели, но он не заметил. На память, пока его не расстреляли союзники.

Адемар

Мы поступили неосмотрительно, оставив без внимания слугу минеера Кантилльона, специалиста по уходу за норками Адемара, который провел вечер в баре «Tricky», где всегда был желанным гостем. Неджма, по ее словам, в тот вечер занималась нотариусом Альбрехтом, впрочем, без большого успеха, Камилла же напилась с тоски, в последнее время такое случалось с ней часто, особенно после визита Рене Катрайссе. Неджма рассказала, что у Камиллы на коленях лежала книга с картинками, которые она разглядывала в лупу, заливаясь слезами, и едва Неджма успела подумать: слезы вот-вот упадут на красивую, поучительную книгу, как — дзинь! — это случилось, краски на картинке с огромной стрекозой растеклись. И Камилла сказала: «Все, чего он ни коснется, пачкается, и портится, и погибает».

Адемар — золотое сердце, усерден и услужлив, хотя к этому мы обычно добавляем: «За соответствующее вознаграждение». Он решил, что Камилла нуждается в перемене обстановки, и предложил:

— Почему бы тебе не поехать со мной в замок минеера Кантилльона? Хозяина сегодня выбирают в сенат, он проторчит в столице допоздна и переночует в Брюсселе, в своей квартире.

Камилла (которая не только интересовалась зоологией, но состояла вдобавок в Обществе любителей искусств) ответила:

— Почему бы и нет? С удовольствием погляжу как выглядит его замок изнутри, — а потом, окликнув Неджму, спросила: — Как далеко вы зашли с нотариусом?

— Нечего меня торопить, — отозвался нотариус, — иначе ни цента не получишь.

— Неджма, когда будешь уходить, выключи везде свет, — распорядилась Камилла и проследовала за Адемаром к его «ладе».