Читаем Пересуды полностью

Репатриация? Консул не пожелал принять нас в консульстве. Пришлось встречаться с ним в Нгваби, в баре Sans-Souci[62]. «Вам лучше всего пересечь границу сегодня, — сказал он, — я как официальное лицо, не могу гарантировать вашей безопасности». А рядом стоял монсеньор Баллар, папский викарий в джинсовом костюме, и он сказал, что «Сабена»[63] нам ни в коем случае не подходит. Я рассказал все Шарлю. Он просто осатанел. Сговорился с Вайнантсом, парнем из Лиссевеге, который фотографировал слонов и мастерить бомбы умел лучше, чем их обезвреживать. Мы еще не поднялись на борт «Эйр-Франс», когда Вайнантс зашел в консульство со стороны кухни. Передал экономке посылочку для консула, и не успел Вайнантс сесть в машину и пристегнуться, как дом консула взлетел на воздух. Вместе с экономкой и всем остальным.

— Это ты ему приказал?

— Нет. Шарль. Он очень спешил. Дочурка консула тоже была ранена, но не прожила и дня, ее звали Мари-Анж, об этом писали в Le Soir[64]. Конечно, нас первых заподозрили, но мы-то уже были в Кении, где Вайнантс несколько перестарался, фотографируя слонов.

— Прилечь не хочешь?

— Нет.

— Рассказывай.

— Кения. Занзибар. Вернулись назад в Конго, без документов. Хендрикс умер. Морелон умер. Только мы уцелели: Шарлю помогала скорость, мне — дурной характер.

— Ты, — сказала Камилла, — ты выжил потому, что ты — любимец богов.

Минеер Кантилльон спустился со второго этажа. Камилла пошла ему навстречу, но он отстранил ее, чтобы получше разглядеть Рене.

— Ну и видок у тебя, Катрайссе, краше в гроб кладут.

— Пока не кладут.

Камилла уперлась ладошкой в объемистое пузо минеера Кантилльона, обтянутое полосатым жилетом, а другой рукой поддернула замок на его ширинке. Кантилльон выписал чек, и Камилла убрала его в ящик своего ампирного стола.

От хозяина норковой фермы несло острым звериным запахом, даже дорогой одеколон не мог его перебить.

— Катрайссе, — сказал он, — в лесу нашли автомобиль, украденный в Кале. На котором ты и твой друг прибыли в Алегем. Минеер Блауте, эксперт в таких делах, не сомневается, что именно на нем вы приехали. Найдены улики. Но хуже всего то, что ты спер и сожрал бойцовских петухов Пала Рёйзенса. Пал просто на ушах стоит. Один из его лучших, кажется, его звали Розали, был чемпионом Туркуэна. Ладно, это не так страшно, Катрайссе. Мы ведь друзья. Если ты привез с собой что-нибудь эдакое из нашей бывшей колонии и думаешь: это могло бы понравиться Берту Кантилльону, или: это я мог бы спустить Берту Кантилльону по сходной цене, мы могли бы столковаться.

— Камни, — сказал Рене. — Белые камни с голубоватым отливом.

— Voil`a[65], я слышу речь не мальчика, но мужа. Больше мне ничего не надо. Камней достаточно. Я вызову кузена Люсьена из Антверпена, он приедет со своей лупой, и мы займемся делом. Хорошо?

— Хорошо.

— А тем раздолбаям, которые распускают о тебе, Катрайссе, пустые слухи, я задницу накрест порву. Я ко всему готов, особенно после тренировок с Неджмой.

Он одобрительно кивнул Камилле, и та поблагодарила его за комплимент.

— Неджма — настоящий талант, — добавил минеер Кантилльон. — Но она, конечно, не станет никуда сообщать о тех, кого Камилла любит. И к моему сожалению, среди них — ты, Катрайссе. Да, а как насчет оружия? Для моей личной коллекции.

— Один «Глок-35», один «Смит и Вессон 374 Магнум», один «Кольт» 38-го калибра, «курносый».

— А базуки нет?

— Нет. Уже нет.

— Он устал, — сказала Камилла.

— Понял, — кивнул минеер Кантилльон.

И правда, никто больше не зашел в бар «Tricky». Когда на небе появились первые звезды, когда Рене пописал в саду, когда неоновые буквы погасли, когда Неджма в ярко-желтом купальном халате уселась в углу гостиной на ковре и, положив «Le Monde Animal» меж раздвинутых коленей, листала книгу, зачарованно любуясь изумительными изображениями пауков и скорпионов, когда Камилла положила голову на колени Рене и «Мадам Баттерфляй» уже отзвучала, Рене заговорил:

— Мы спаслись на джипе — Шарль, Косой и я. Мы сбежали, а эти суки гнались за нами. Все наемники должны были убираться к чертям, потому что цены на акции шоколадной фабрики «Жак» упали. Сохраняйте спокойствие, сказали нам, все независимые группировки должны быть распущены, оказывается, они создавались на русские деньги. Джонсон и де Голль хотели выйти из игры чистенькими. Первыми сдались, накурившись индийской конопли, повстанцы-симба.

А мы сбежали на «джипе». Сквозь покрытое слоем пыли ветровое стекло почти ничего не было видно. Может, оно и лучше — не видеть эти руины. Мы мчались сквозь огромные облака пыли. Как верблюды, говорил Шарль. Как верблюды, которые умеют смотреть сквозь свои густые ресницы, и даже сквозь закрытые веки, такая у них тонкая кожа.

— Косой, — сказал Шарль, — меня убивают не разрывные пули, а неблагодарность, во всем мире одинаковая.

— Это ты мне? — спросил Косой.

— Кому же еще?

— Это что же, я — неблагодарный? Скажи-ка это мне в лицо.

— Ты — неблагодарная собака.