Его ясные, хитрые глазки потускнели. У ног его, среди старых рубашек, трусов, рваных штанов лежал, свернувшись, мертвый Жорж. Мухи роем вились над его навек умолкнувшей мордой. Фелисьен отвернулся от меня, натянул край простыни себе на лицо. Я отодвинул простыню. Снизу слышно было гудение сепаратора под рукой Ирмы.

— Четыре процента, — сказал я, — более чем достаточно для такой скупой скотины, как ты. Но вряд ли ты успеешь насладиться этим!

— О, Жорж, Жорж, — простонал Фелисьен. В его подстриженной бородке застряли остатки еды — крошки яйца, листики петрушки.

— Ты уже одной ногой в могиле, Фелисьен, я точно знаю.

— И ты тоже, — прорычал он, — ты тоже, пузан.

Я обрадовался, что смог его разозлить. Я пощупал ладонью его лоб.

Помню, меня поразил небывалый жар, исходивший от его кожи. Я снял кепи. Смесь влажной вони тела Фелисьена, протухших от старости простыней и мертвого Жоржа была непереносима. Пора было уносить ноги из этого зловещего помещения.

— Ладно, Фелисьен, — сказал я, — если больше не увидимся, счастливого пути.

Люси

Из открытого окна доносится передача брюссельского радио о том, как французские города избавляются от голубей. Почтальон у порога дома своей тринадцатилетней возлюбленной, нажимает кнопку звонка. Она, Люси, появляется в дверях. Веки припухли, словно всю ночь плакала. Губки капризно изогнуты, кажется, будто она все время улыбается. Почтальон, разгоряченный гонкой через поля, снимает кепи, обмахивается.

— Мама дома?

— Ты не для того пришел, — говорит Люси.

— Я принес то, что заставит твое сердечко биться быстрее.

— Из Германии?

— Возможно.

— Давай письмо.

— Сперва исполни то, что обещала.

— Я? Что я тебе обещала?

— На прошлой неделе. Ты знаешь что.

— Цена выросла.

— Сколько?

— Сто франков.

— Совсем сдурела, Люси?

— Тогда нет. — Она высовывает кончик языка.

Почтальон поворачивает пылающее лицо направо, потом налево. Никого. Надевает кепи. Достает письмо из сумки и машет им у нее перед носом. Она выхватывает письмо и уходит в дом. Он следует за ней. Она вскрывает конверт. Читает. Садится. Почтальон стоит у окна и смотрит на пустую улицу. Вдали, у магистрата, дети играют в «классики». Больше ничего не видно. Почтальон поправляет галстук. Ему жарко, словно в комнате топится печь. Он забирает у Люси письмо.

— «Милая Люси, — он подносит письмо поближе к глазам. — Из Геенны взываю[32]. Я так тоскую без тебя, ничто не мило мне с друзьями, нет больше общего меж нами, я день и ночь хочу тебя. Роже Ванделанотте. P.S. С Эфке все в порядке».[33]

— Кто это — Эфке?

Она засовывает кулак меж бедер, подняв вверх указательный палец.

— Прекрасно, — говорит почтальон. — Воспитанные тринадцатилетние дети не пишут таких писем. Эфке.

Проезжает мусоровоз, молодые мусорщики в комбинезонах чудом удерживаются на узких подножках. Четверо горячих парней, как по команде, оглядываются на дом Люси. Или почтальону это кажется?

Он лезет в один карман штанов, влажный и пустой, потом в другой, потом в правый карман куртки, находит портмоне и выуживает оттуда стофранковую банкноту. Люси ничего не видит, не хочет видеть. Он сует деньги в ее холодный кулачок.

— Спасибо, — говорит он.

— Спасибо.

— У меня не так много времени, — говорит почтальон, — надо еще разнести почту.

— Сперва дай сигарету.

— Ты еще маленькая.

Улыбка на полных губках почти как у Брижит Бардо, и изящное платьице в красно-белую клетку почти такое же, она, приблизив к нему свое тонкое лицо, беззвучно произносит:

— Хо-чу си-га-ре-ту.

— В твоем возрасте, Люси? Там никотин, ангел мой!

Она сворачивает банкноту трубочкой в палец толщиной, сует в рот.

— Тогда я буду курить это. Дай зажигалку.

Пот выступает у него на шее. Пухлые руки открывают помятую пачку, он дает ей сигарету. Люси закладывает сигарету за ухо, капельки слюны поблескивают в уголках ее губ. Она смотрит на часы.

— О'кей, — говорит. — За сотню франков.

Держась нежными пальчиками за край подола, она приподнимает юбочку дорогого, модного платья. Почтальон видит белые в розовую ягодку трусики, в которые вложено что-то толстое.

— Видишь?

Он теряет дар речи. Потом бормочет:

— Это… этого я не должен видеть.

— Вернуть тебе сотню?

Он кивает.

— О'кей, — говорит она, — я поступлю по-честному. Ты получишь назад свою сотню, мой сладкий, моя дойная коровка, мой чудесный facteurke[34].

Она сдвигает в сторону край трусиков вместе с тем, что в них вложено, открывается кудрявое, влажное. Вынимает скрученную банкноту изо рта и сует ее себе внутрь, в другие губы.

В ту же секунду, словно специально подгадав момент, подъезжает «фиат» ее матери и, взвизгнув тормозами, останавливается у дома.

Люси не спеша достает размокшую сотню и сует в нагрудный карман Эдмоновой форменной рубашки. Почтальон осторожно приближается к запотевшему окну, сквозь которое едва видно, как мать Люси в сиреневом платье вытаскивает из машины покупки.