Читаем Перешагни бездну полностью

Но девушка ни за что не хотела идти домой. Она плакала, она говорила, что ее опять будут мучить, что она лучше умрет, что тетушка Зухра не любит ее, ругает «желтоносой», а отца нет дома, уехал в горы, а если прознает что-нибудь ишан, она пропала.

Тут вся физиономия самаркандца сморщилась в печеное яблоко. Из горла его вырывались звуки, которые при желании могли сойти и за смех и за рыдание.

— Хи… у нашей принцессы тут сколько хочешь друзей. Монику не забывали, когда ишан Зухур ее в хлев-то запрятал… Приходили и девушки-подружки и джигиты к окошечку. И по ночам разговаривали, и пищу носили. Один тут Юнус-кары — юноша — даже стихи сочинил о девушке с золотыми волосами. Пел ей вместо того, чтобы помочь. Боже мой, три года в хлеву. Бедняжка!

— Что же они все… и этот поэт, — рассердился домулла. — Что ж они не могли ее освободить? Чего ж они смотрели?

— Трусы! Они боялись. Ишана Зухура боялись. Трусы! Проказы боялись. Боже мой! Если бы только знать! Тут все больше черта проказы боятся.

— Привезли бы врача из Самарканда.

— Невежды! Откуда они знают. Они все тут под Зухуром ходят. Проклятый ишан Зухур тут и священник, и помещик, и ростовщик, и отец родной. Боже правый, бедная девочка, в мраке, грязи… И эти ржавые железки. Ручки! Смотрите на ее ручки! Все в шрамах.

— Нас всех в своих лапах держат, — выпалила просунувшаяся в приоткрытую дверь голова.

— Это еще что за явление? — встревоженно воскликнул Мирза Джалал.

Голова в посеревшей от времени чалме на минуту словно застряла у притолоки и двинулась внутрь. Оказалось, что она принадлежит упитанному юноше в бедняцком халате и кавушах на босу ногу.

— Можно войти?

— Так это и есть тот поэт Юнус-кары, — усмехнулся Ишикоч. — Про него в Чуян-тепа все знают. Он по вечерам читает старикам коран, а по ночам поет газели и масневи о Девушке с Золотыми Волосами. Это он по ночам ходил к хлеву. Ох!

— Мы помогаем Монике-ой, — борясь с застенчивостью, забормотал юноша. — Мы хотим увезти Монику-ой в Самарканд. Мы три раза ломали дверь и помогали убежать Монике-ой. Только ничего не вышло. Моника-ой прокаженная. Ее обратно сажали в хлев, а нас камчой, камчой! Кулаки у ишанских мюридов — камень.

— Уйди, Юнус, — вдруг сердито сказала девушка из-под чачвана: едва появился юноша, она закрыла лицо. — Уходи! Не позорься. Я просила, плакала, привези доктора, а… а… ты не смог…

Из-под чачвана послышалось сдавленное рыдание.

— Мы… мы… — заикался Юнус-кары. — Мы… хотели… Только все боятся. У нас все боятся. Я боялся: увезут ее совсем. Сестру ее Ульсун-ой увезли. Я опасался. Есть такая больница, для… для прокаженных. Опасался: совсем не увижу, не услышу. Тут хоть в хлеву, а она, Моника-ой, здесь, с нами.

Он даже всхлипнул и жалобно обвел глазами присутствующих.

— Уйди, Юнус. Несчастный ты, слабый! Ничем ты не поможешь. Уйди! Увидят тебя здесь — изобьют.

Маленький самаркандец уже успокоился. Но лицо его оставалось красным, напряженным, и морщины так еще и не разгладились.

— Боже правый! Бывают же на свете такие тупицы!

— Правильно, Юнус, уходи, — проговорил домулла. — Мы поможем девушке… Э… э… минуточку! Постой! У тебя друзья тут есть?

— Друзья? Какие друзья?

— Ну, молодежь, комсомольцы. Да ты сам комсомолец?

— Есть. Приезжал из Пенджикента один… Сказал — вы комсомол. Ячейку нужно ор… организовать. Поговорил и уехал. Больше не приезжал. У нас хотят школу открыть.

— Вот что, друг Юнус, собери-ка джигитов. Где тут у вас можно собрать народ? После заката солнца собери. А мы придем и поговорим.

— Хорошо.

— А сейчас беги. И чтоб тебя ишанские люди не видели. Да еще вызнай, кто вчера и сегодня в Чуян-тепа приехал? И кто они такие? Хорошо?

Джигит ушел, жалобно поглядывая на Монику-ой, но она даже не приоткрыла лица.

— Нельзя ему ничего делать… — сказала она. — Они его вот как били. А товарищ Комсомол не поможет. Товарищ Комсомол далеко… в Самарканде. Вы поможете! Товарищ комиссар поможет. — И она вдруг почти закричала: — Комиссар! Комиссар! Не оставляйте меня.

— Не отдадим! — ласково твердил домулла. — Мы затем и приехали сюда, чтобы помочь тебе.

Оставаться в доме ишана Зухура было нельзя, ее надо было спрятать. Пришлось девушке надеть паранджу, закрыть лицо чачваном и уйти. Пошел проводить ее Ишикоч. Он семенил, забегая то с одного бока, то с другого, и всем своим заботливым видом показывал, что в обиду ее не даст. Он тут же вернулся.

— Все хорошо. Она змейкой скользнула через ворота. Никто и не заметил. Но, боже правый, бывает же такое!

— Их высочество принцессу мы нашли, — сказал Мирза Джалал. — Председатель-раис — раб и слуга ишана Зухура. Помогать нам он не посмеет. Где сейчас Одноглазый со своими разбойниками, мы не знаем, где Кумырбек — тоже не знаем, а здесь готовятся плохие дела. Хорошо, если следователь приедет из Самарканда сегодня. А если не приедет? И что он сделает один?

— И из Пенджикента никого нет. Да и вручил ли Турабджан Рыболов записку?

— А мы. Мы, боже мой, никого не подпустим к ней. Мы… Я… Да они не посмеют, — храбрился Ишикоч. — И потом у следователя есть милиционеры.

— А вы откуда знаете?