Читаем Перемещенное лицо. Триада полностью

Выпил он, должно быть, «хоть всю», потому что очень смутно помнил, как пьяно доказывал что-то Гаю и отмахивался от попыток уложить его поспать, а потом вырубился, провалился в яму сна, страшного отсутствием признаков жизни: в нем не было ничего, даже кошмаров, одна сырая и тяжелая мгла. Болела голова. Болела душа. Болела задница.

Один шок выбил другой. Дан больше не страдал по поводу чужой свернутой шеи. Свои ягодицы и своя ущемленная, почти убитая гордость оказались для его эгоцентризма много важнее. Видеть не хотелось никого и ничего, но лежать носом в угол между спинкой дивана и сиденьем было чревато неприятными последствиями в виде лужи под собой. Гая не было. Сортир в его доме имелся – в коридоре, через две двери – еще коридорчик, в конце которого и располагалось помещеньице с наглухо вделанным в пол ящиком с овальной дырой под тяжелой крышкой. Где-то внизу была выгребная яма; хотя местная ассенизационная команда и чистила ее с регулярностью, зависящей только от платежей, запашок при поднятии крышки распространялся соответственный. Продукты жизнедеятельности вампиров воняли так же, как и у солдат, но тамошний сортир на десять очков без намека на перегородки очищался существенно реже. Зато общение шло – как в дорогом клубе.

Признаков одежды не было. Дан снял компресс, и тряпки как раз хватило, чтобы опоясать чресла и резво доскакать до вожделенного ящика. На обратном пути встретилась мама-вампирша. Дан мгновенно залился краской; как всякий блондин, он очень легко краснел.

– Я нагрела воды, – игнорируя его смущение, сказала она. – Иди помойся. Если будет больно, перетерпи, я добавила целебных трав в воду.

Гай ей рассказал. Дан охотно бы провалился в воняющую выгребную яму, и пусть еще сверху камней навалят побольше…

– И не надо стесняться. Я за свою жизнь видела много голых мальчиков. Люди, знаешь, нередко болеют. В том числе стыдными болезнями. Иди, иди, дружок, пока вода не остыла. Гая нет дома, так что не оглядывайся.

Помытым Дан почувствовал себя лучше. В маленькой комнатке за кухней, где помещались чаны с водой и прочие банные принадлежности, имелось и большое зеркало. Вот зачем, спрашивается, если мужчины не бреются, а до фенов здесь не додумались еще? Чтобы Дан мог в деталях изучить свою синюшную рожу с трехдневной щетиной а-ля Рома Абрамович? Впрочем, у того щетина темная и достигается, наверное, сложными манипуляциями личного цирюльника. Волосы сильно отросли, и никакими ухищрениями скрыть неприличную кудрявость, как у мальчика на октябрятском значке, уже не удавалось. Всех ухищрений – деревянная расческа, купленная за грошик в мелочной лавке. Глаза запали и потемнели. Дан повернулся к отражению тылом и вывернул шею. От пореза осталась тусклая полоса, а вот зад выглядел просто классно… Эти рубцы пройдут, а на душе?

На душе стало так тошно, что Дан застонал. И тут без стука вошла мама. Дан поспешно прикрылся ладонями, как когда-то на медосмотре на призывном пункте, и снова запылал.

– Повернись, – скомандовала вампирша, – я тебя полечу. Или лучше пойдем, ляжешь.

Чувствуя себя последним идиотом, Дан пробежался до комнаты Гая и поспешно брякнулся на диван. Вампирша помазала объект все той же щипущей гадостью и накрыла его горячей-прегорячей тряпкой.

– В вашем мире женщины не бывают лекарями? – удивилась мадам Лит. – Или ты от них так же бегаешь?

– Я не болею, – заоправдывался Дан. – И потом, я не на прием к доктору пришел, я…

– Не смущайся, дружок. Я мама твоего приятеля, но я и лекарь. Смею считать, что очень хороший. Теперь давай поговорим о ранах, нанесенных твоей душе.

– Нет, – отрезал Дан почти грубо, – я сам справлюсь.

– Справишься. Гай, правда, сомневается, но я в людях разбираюсь лучше. Дикие нравы внутреннего города следует принимать как неизбежность. Если ты будешь рвать себе душу, оттого что идет снег, он не перестанет идти. Конечно, с тобой обошлись глупо, жестоко и несправедливо. Это с тобой впервые. Но будет еще. В твоем мире, похоже, нет такой жесткой иерархии, как у нас, ты привык к свободе, привык к своим правам. Здесь у тебя тоже есть права и есть свобода. Но только пока ты не столкнулся с благородными. Ты – ничто. И я тоже, разумеется. Но вампиров они хотя бы опасаются. Людей из внешнего города почитают за скот, и с этим следует считаться.

Дан уткнулся лицом в простыню. Диван был мягкий, и нос ушел глубоко, стало трудно дышать, потому он просто отвернулся. Очень холодная рука вампирши погладила его по спине, а потом Дан услышал легкие шаги. Наверное, она просто захотела, чтобы он услышал. Вообще-то вся семейка передвигалась беззвучно.