Читаем Перелом полностью

Тут Лидия Ефремовна, по глухоте не слышавшая скандала, направилась к раковине, с полотенцем через плечо. Все с той же летучей, блаженной улыбкой: хожу!

- Мыться? - закричала Зина. - Я тебе умоюсь, чертова перечница!

В руке у нее была чугунная гиря для разработки кисти. Она с размаху кинула ее прямо в ноги Лидии Ефремовне. Отчетливо стукнула гиря о гипс. Старушка пошатнулась, заплакала в голос. Дуся в своем сапожке бросилась ее поддержать. Больные закричали, загомонили. Я нажала кнопку звонка. Явилась старшая сестра:

- Кто вызывал? По какому поводу?

- Это я. Здесь больная Савельева безобразничает. Швыряется гирями. Попала Лидии Ефремовне в сломанную ногу.

Сестра занялась старушкой. Довела до койки, уложила, осмотрела гипсовую повязку, убедилась - цела. Лидия Ефремовна вся тряслась, плакала:

- В другом месте сломала! Слышу - хрустит! Нет, вы послушайте сами: хрустит!

- Ничего у вас не хрустит. Гипс толстый, под ним нельзя сломать кость. Если хотите, завтра на рентгене посмотрим. Да нет у вас там ничего. Просто перепугались. Выпейте-ка валерьянки с ландышем - пройдет...

Выпила. Постепенно пришла в себя, хотя все еще вздрагивала. Старшая сестра подобрала гирю с полу, держа ее подальше от себя, как адскую машину, подошла к двери, взялась за ручку, кинула на Зину свирепый взгляд из-под очков:

- А до тебя, Савельева, мы доберемся! Отправим в психическую, там с тобой чикаться не будут. Нашла себе заступников!

Этим вечером Ростислав Романович стоял в ногах Зининой кровати и плакал. Крупные, злые слезы текли у него по щекам.

- Если б я не был врачом, - говорил он сдавленным голосом, - я бы тебя, Зинаида, избил.

- Избей! - орала она. - Тебя же засудят. Больную, увечную забил до смерти! При свидетелях!

- А я при свидетелях говорю, что пальцем тебя не трону! И буду лечить, делать все, что в моих силах, чтобы тебя выправить. Не зря же я два дня и две ночи мучился, собирал тебя по кусочкам, сшивал, чинил, гипсовал, штопал! Ты еще это попомнишь, Зинаида! Ты еще поплачешь!

И сам плакал.

Рыжая Шурочка хлопотала возле него с рюмкой успокоительного:

- Зачем так переживать? Ведь на вас больно смотреть, Ростислав Романович!

Тут появилась старшая сестра, очкастый Аргус:

- Опять скандал! Уже четвертая комиссия за год! Укол седуксена - ей (указывая на Зину), и ему бы тоже не мешало.

Ростислав Романович, шатаясь, вышел. Одной бледной рукой он держался за лоб. Шурочка делала Зине укол, та отбивалась...

Ночью, шепотом, Дарья Ивановна:

- Говорю себе: не осуждай, а нет-нет и осудишь. Больно много стала себе позволять. Гирей по гипсу - это надо же! Ее, Зинку, весь персонал ненавидит, кроме Ростислава. Он ее спас и за то полюбил. Видали, как на нее смотрит? Не влюблен, такого нет, а просто болит за нее душа. Если б не он, давно бы ее в психичку отправили. А он жалеет свой труд, говорит: что-нибудь там ей сломают...

И - еще тише:

- Зинка, она ведь не только вином заводится. Вином-то бы еще ничего. Самый пыл у нее от таблеток.

- Каких таблеток?

- Не упомню я названия-то, буква за букву цепляется. Съест целую пачку таблеток - и давай шуровать.

- Откуда она берет таблетки?

- Соседям родные приносят. По ее просьбе. Мои тоже раза два приносили. Я сказала: ни-ни!

Боже мой! Этого еще не хватало! Чего только не узнаешь, лежа по сю сторону преграды... Наркомания - так нас учили - бич капиталистических стран. Для нас не типична. И вот - типичная наркомания, да еще кустарная, какие-то таблетки...

18

Дни на вытяжении тянулись медленно, мучительно. Сколько их прошло - я уже не считала. На обходе спрашивала, долго ли еще. Мне отвечали: "Рано. Перелом сложный".

Пришло письмо от Мити. Недлинное, деловое. "Здравствуй, дорогая мама!" И дальше: все благополучно, часто звонят из больницы, спрашивают, как мама, не нужно ли чего? Отвечаю: с мамой нормально, лежит на вытяжении, больница первоклассная, из лучших в Москве. Уже связывался по телефону с администрацией; уверили, что все о'кей. Деньги на книжке есть, скоро стипендия. Знакомые предлагают в долг, пока ни у кого не брал, надо будет - возьмет. В институте все тоже нормально. Под конец желал здоровья, обещал к выписке за мной приехать. И все. Почему-то ни слова о Валюне. Я себя успокоила: пишет же - все благополучно; если б с Валюном что случилось, так не писал бы...

Еще письма: от Нины Константиновны, от Главного, от доктора Чагина. Нина Константиновна писала, как курица крыльями хлопала: кудах-тах-тах, как же так, ну можно ли быть такой неосторожной! Говорила же я вам: зимой - только без каблуков! Надеюсь, там вам хорошо, отдохнете, а тут без вас как без рук... Приедете - разберемся. Тысячи поцелуев. Главный, как всегда, был галантен. Чагин писал коротко, сухо, предлагал по возвращении свою помощь.