В старой записной книжке Джек наконец нашел номер телефона Престона Леба. Когда им было двадцать с небольшим, они встречались на тренировках по боевым искусствам. И Престон принимал участие в одном из ранних дел Джека.

После второго звонка раздался мягкий, спокойный голос:

— Алло, говорит Престон.

— Престон? Это Джек. — Поскольку ответом было молчание, он добавил: — Помнишь курс Айчисона?

— Джек? Как поживаешь, дорогой? Ты не звонил, не писал...

— Я к тебе за помощью, Прес. За небольшим руководством в портняжном деле.

— Ты? О, только не говори, что ты наконец решил им заняться! В твои годы? Но все же лучше позже, чем никогда. Значит, ты хочешь, чтобы я разукрасил тебя под голубого? Польщен.

Даже если бы у него было время — а его не имелось, — Джек был не в том настроении, чтобы вести светскую болтовню. Но он постарался сдержать свое нетерпение.

— Мне нужно с твоей помощью выдать себя за кого-нибудь твоих друзей.

Пауза. А затем:

— Вот это уже интересно. И когда ты хотел бы?..

— Сейчас. И как можно скорее. Ты свободен?

— Работаю над некоторыми эскизами, но... почему бы и нет? Встречай меня... давай прикинем... как насчет «Претории» на Грин-стрит?

Это в Сохо. Надо поторопиться.

— Выезжаю.

8

— А теперь объясни мне, дорогуша, почему из всех людей именно ты захотел выглядеть как голубой? Надеюсь, ты не перешел на другую сторону улицы?

В Престоне Лебе роста было шесть футов и один дюйм, он был хрупкого телосложения, и у него были длинные черные вьющиеся волосы — в давние времена они были прямыми, — которые обрамляли его красивое лицо. На нем был чистый и аккуратный пушистый светло-голубой свитер с короткими рукавами и слаксы кремового цвета. Картину дополняла черная наплечная сумка из крокодиловой кожи.

Они только что вошли в «Преторию», магазин мужской одежды с потолком в двадцать футов и почти такими же окнами. Тусклый полуденный свет, который просачивался сквозь них, тут же терялся в ярком флуоресцентном сиянии светильников. Все здесь было ослепительно белым, кроме содержимого вешалок и полок с одеждой.

Джек покачал головой:

— Нет. Я по-прежнему предпочитаю женщин. Я не желаю смахивать на озабоченного гомика. Скорее на человека, который... ну, скажем, на пару дюймов сменил окраску.

— Не сомневаюсь, что тебе известно — пара дюймов может полностью изменить мир.

Джек прикрыл глаза и замотал головой:

— Престон...

— Знаю, о чем ты думаешь, Джек. Что по сравнению со мной прежним я веду себя просто возмутительно, выдаю какие-то банальности. Что ж, ты прав. Именно так я себя и веду. Сознательно. И знаешь почему? Потому что мне это нравится. Мне — это — нравится. Это мой способ показывать нос всем этим высокомерным гетеросексуалам, что расхаживают по земле. И знаешь что? Моим клиентам это тоже нравится. Они считают, что гей, который позволяет себе так воспламеняться, должен быть великим фантазером в душе. Так что уж позволь мне дурачиться, ладно? Жизнь должна проходить весело. Хотя вижу, что у тебя радостей не так уж и много.

Джек вздохнул. Престон был прав.

— Можешь так считать. А скоро их будет еще меньше. Я должен встретиться с неким слизняком, который ожидает неприятностей от любого незнакомца. И я хочу — как бы это поточнее выразиться, — чтобы он расслабился, обрел спокойствие.

Прес подбоченился:

— И ты считаешь, что, если он тебя примет за голубого, не будет бояться ничего иного?

— Прямо в рифму. Да, именно в этом направлении у меня и работают мозги.

— И ты уже все продумал, не так ли?

— О да.

Прес мог быть фантазером в душе и производить впечатление легковесного болтуна, но Джек тренировался с ним и знал, что у него молниеносная реакция, а как он работает с нунчаками, просто не поддается описанию.

— Ладно. — Прес хлопнул в ладоши и осмотрелся. — Что ж, приступим. — Он показал направо. — С этого. С рубашек. Всегда лучше начинать с них.

Джек проследовал за ним к вешалке и стал свидетелем того, с каким удовольствием Прес перебирает радужное тряпичное разноцветье. Остановившись, он вытащил одну, бирюзовую.

— Посмотри на нее. Ну не восхитительно ли?

— А что это за штуки на груди сверху донизу? Словно кто-то развесил спагетти.

— Это вышивка, милый. Она всегда красиво смотрится.

— Вот уж никогда не рассматривал одежду с этой точки зрения.

— Ну, ты никогда не переменишься: по делу, по делу, и только по делу. А одежда должна выражать внутреннюю сущность.

Джек раскинул руки:

— И что же моя одежда говорит о моей внутренней сущности?

— Ты в самом деле хочешь это узнать? Пойми, у меня нет желания обижать твои чувства... или что там у тебя есть.

— Не беспокойся. У тебя это не получится.

— Что ж, ладно. То, как ты одеваешься, говорит, будто... будто у тебя вообще нет внутреннего мира.

Джек позволил себе улыбнуться:

— Здорово.

— Как ты можешь так говорить — здорово! Это отнюдь не комплимент. Я-то сказал из лучших побуждений, но кое-кто — считая и меня — счел бы это оскорблением.

— Пусть тебя это не беспокоит. Я и хочу выглядеть незаметным. Словно вместо меня — пустое место.