Читаем Переходы полностью

Сердце мучительно стучало, вдали рокотали орудия — толком заснуть мне в ту ночь не удалось. Днем в понедельник — пистолет Мадлен в кожаной торбе, перекинутой через плечо, в руке газеты — я устроился в тени на скамейке в дальнем западном углу острова Сен-Луи. Оттуда мне видно было все, что происходило на мощенной булыжником улице, тянувшейся вдоль речного берега, — в частности, я мог наблюдать, кто входит в Бодлеровское общество и кто оттуда выходит. Газету я прихватил, чтобы за ней скрываться, но, просмотрев заголовки — последнее воззвание Рейно к Рузвельту, казнены четыре шпиона, опять отравлено молоко, — я ее просто сложил.

Штаб-квартира Бодлеровского общества располагалась в особняке «Лозэн», ранее известном как отель «Пимодан» — там Бодлер жил вместе с Жанной Дюваль в те дни, когда она была его музой, а он ее покровителем и были они, на свой особый лад, влюблены друг в друга. Внизу и вокруг медленно катила свои воды река, а над головой, под дуновением легкого ветерка, перешептывались на своем тайном языке листья ивы. Гул на востоке сделался неумолчным, обращая теплый уютный солнечный свет в обманку.

Ближе к двум возле Бодлеровского общества остановился темно-бордовый сверкающий кабриолет «делайе». С шоферского места соскочил мужчина с жирным загривком, которого я видел неделю назад в особняке Друо, открыл заднюю пассажирскую дверь. Оттуда вышла стройная женщина в черном платье, скрылась в здании. На таком расстоянии лица ее я рассмотреть не успел, но было ясно, что это Шанель.

Через полчаса, в уговоренное время, я позвонил в звонок у входа, правая рука сжимала в кармане пиджака пистолет. Открыл тот же самый громила в костюмчике, — если он и испытал при виде меня удивление, то виду не подал. Проводил меня в вестибюль, и мне показалось, что я шагнул в часто снившийся мне сон. Мраморная лестница с витыми чугунными перилами, штоф на стенах, потертые восточные ковры на мозаичном полу, канделябры, мебель из красного дерева — этакий музей, посвященный побитой молью помпезности Второй империи. Меня проводили по коридору в приемную и велели дожидаться появления мадам Шанель. Ощущение дежавю не отпускало: каждый предмет — обитое бархатом канапе, на котором я сидел, торшер с парчовым абажуром со мной рядом, ковер, на котором стояли мои ноги, литографии Делакруа в позолоченных рамах по стенам — бил набатом воспоминаний, усиливая мой страх.

Вернулся лакей, сообщил, что мадам Шанель готова меня принять. Я последовал за ним в библиотеку, где с двух концов широкого письменного стола из красного дерева стояли лицом друг к другу два кожаных кресла. Три стены из четырех полностью скрывали книжные полки. Я быстро их оглядел. Вдоль одной стены — все мыслимые издания произведений Бодлера, в том числе и на иностранных языках. На других полках — работы о нем: биографии, мемуары, критика. Все книги в одинаковых переплетах из шагреневой кожи с тиснением из сусального золота, так же была переплетена и рукопись, выставленная на аукцион. Выходит, и в этом Мадлен была права: «Воспитание чудовища» изначально находилось в библиотеке Общества. Почему же Общество так рьяно пытается вернуть книгу, которую только что продало? У меня не было иного объяснения кроме того, которое я слышал от Мадлен.