В полутемной детской мерцает лампада. Рыдания становятся бесшумными, кроткое мерцание смягчает боль.

Мальчик берет со столика частый гребешок, которым он чешется по утрам; этот гребешок из слоновой кости, на нем можно наигрывать великолепныя мелодии, обернув зубья тонкою бумагой.

Маленький человек ложится на кровать, мечтательно смотря на слабый огонек перед Богородицей.

«Уту-ту! Уту-ту!» — а по щекам слезы катятся.

В бесхитростном напеве — вся глубина души, вся боль одиночества.

«Уту-ту! Уту-ту!» — закрывает он глаза, стремительно падая в бездну.

— Я вас! я вас! — кричит во сне, гоняясь за дразнящими своею наготой белыми человечками.

— Миленькие! Беленькие!.. Да подождите же!

Ждут, а он к ним с хворостиною, а он их хворостиною по нежным трепещущим телам.

И тут только замечает, что это послушные, боязливые девочки, которые часто плачут.

Приходит нянечка, раздевает его, слышит он но собирает все силы своей воли, чтобы не проснуться и не выйти из блаженного оцепенения.

Ровно в полночь маленький человек просыпается, словно кто-то властный приказал: «встань и прислушайся!»

И он встает и прислушивается.

«Иди!»

И он идет к двери, и смотрит через замочную скважину в спальню, откуда доносится шепот — мужской и женский.

И видит он: на материной кровати лежит Василида. А отец, в нижнем белье, рядом с нею… Одеяло сброшено на пол.

…Маленький человек, шатаясь, отходит от двери к кровати и, быстро скользнув под одеяло, рыдает — тихо-тихо, чтобы «они» не услышали.

— Не скажу мамочке, не скажу! Не надо говорить, не надо! Ой, не надо говорить мамочке!

Лампадка теплится.

15

Идет весна. День краше дня. По дорогам великолепные лужи, собравшие все цвета радуги, а на заливных лугах, под влажным и тяжелым снегом, текут ручьи; то здесь, то там они выбиваются из- под белого покрова и, перемигнувшись с благословляющим солнцем — журчащие, ленящиеся — вновь зарываются во влажном и тяжелом снеге.

По краям Волги — большие полыньи, а от города к слободе перекинут плавучий мост: лед ненадежен, недавно провалился воз с сахаром, возница спасся, но груз и лошади потонули.

Быть ледоходу.

Пьяность и мягкость весеннего воздуха оплетают руки любвеобилием — не поднять их на жестокое дело.

— Где Рейнеке?

— Потерял!

— Неряха! — барабанит отец пальцами по столу.

На этом разговор и кончается. Мальчик брезгливо потупляется, разбалтывая ложкой сахар в чашке с утренним кофе.

Они ждут возвращения матери, оба в слегка приподнятом настроении. Несколько дней тому назад мать прислала письмо.

На отце форменная тужурка, на маленьком человеке шерстяная матросская курточка.

Отец ежеминутно вынимает из кармана золотые часы, а маленький человек спрашивает:

— Скоро ли, папочка?

— Скоро… Вот какой ты, потерял книгу, — мы бы пока почитали. В восемь двадцать — прибытие поезда, да на лошади минут сорок.

Морщится, сердито обнюхивая воздух:

— Ф-фу, черт возьми, опять эта корова начадила…

Маленький человек отодвигает от себя пустую чашку и встает из-за стола:

— Мерси, папочка. Можно мне на дворике погулять?

— Иди.

Со двора доносятся дребезжащие звуки шарманки.

Поспешно надев синенький тулуп и наскоро опоясавшись алым кушаком, маленький человек выбегает на крыльцо. В кулаке крепко сжата медная денежка.

Курчавый оборванец вертит шарманку смуглою рукой, просительно поглядывая на мальчика и на его сжатый кулак. В клетке на шарманке прыгают предсказатели — чижики, большие мастера вытаскивать острыми носиками билетики с «судьбою». На небе солнце, на вербе почки, но железные прутья крепки…

— Ну-ка, пичуга, дай-ко-сь судьбинушку мне! — просит чижика вышедшая из кухни Василида, протягивая оборванцу пятачок.

И жалеет:

— Крохотки, ножки малые, костки слабые, посадили вас в клетушку, бедные пташеньки!

Шарманщик, не переставая играть, выдвигает левою рукой ящичек в дне клетки. Чижик чирикает, прыгает, и вдруг отчаянным, пугливым взмахом крылышек подлетает к ящичку и быстро погружает свой носик в кучу билетов — подает Василиде «судьбу».

Василида бережно прижимает к груди полученную от птицы бумажку, горя нетерпением поскорее узнать, что написано.

— На, дяденька! — кричит с крыльца маленький человек, кидая денежку к ногам бродяги, хмуро вскинувшего шарманку за плечи, Тот наклоняется; кажется, вот-вот музыкальный ящик пригнет его к земле, и он никогда более не поднимется. По его лицу стекают грязные капельки пота, а рваные калоши на ногах запачканы лошадиным навозом.

— Ирочка, и ты копеечку! — радуется маленький человек, завидев девочку, степенно направляющуюся к шарманщику с монеткой, брезгливо несомой двумя пальчиками.

— И я! — весело отвечает Ирочка, вежливо отдавая монету.

«Добренькая! — умиленно думает мальчик, — вот добренькая-то… подобрее меня».

— Ирочка, давай ручьи проводить.

— А ты меня не запачкаешь?

— Нет, я осторожненько…

Сбегает с высокого крыльца на талый снег широкого двора.

Шарманщик с низким поклоном уходит, печально шлюпая калошами.

— Прочти, родненький! — просит Василида, подходя к детям с гадательным билетиком в руке.

Маленький человек берет от нее бумажку:

«Жизнь твоя многострадальна»…

Василида бледнеет:

— О, Господи!