— Ну, прощай, пострел… Мотри, не вылазь боле на палубу: капитан крепко ругается — бесприсмотренным детям нету входа, воспрещается.

И нежно гладит белокурую головку корявыми пальцами, а смутная тревога медленно подползает к матросскому сердцу и щемит его и сжимает: впереди что-то неотвратимое, но что — неизвестно.

Маленький человек, войдя в залу, ищет глазами мать, но ее нет, вероятно, все еще спит в каюте. Ну, и пускай, тем лучше: час возмездия за утраченную шапочку отдаляется.

Присаживается на диван, обитый коричневым бархатом, и прислушивается, как два толстых дяди с массивными золотыми перстнями на гадких жирных пальцах оживленно беседуют о какой-то Холере и сапожнике, заживо похороненном в братской могиле. Там он очнулся и, кое-как выкарабкавшись из земли, побежал в город с яростными криками: «Бить докторов! Живых зарывают!» Люди взбунтовались, разбили бараки и убили фельдшера с сиделкой, а больных растаскали по домам.

Маленький человек затаивает в груди дыхание, широко открывая изумленные глаза.

— Не кушай яблок, — умрешь!

— Не пей, не спросись, — умрешь!

— Придет Холера и унесет тебя!

— Ого, — вот как, значит, мама не врет… Холера — длинная, черная, от нее бегают, от нее падают в корчах и навсегда засыпают. Вероятно, ее замок на высокой горе — кругом темные пропасти и нет дорог. Ест маленьких мальчиков, запивает кровью хохотуний девочек, как в какой-то страшной сказке. Еще она любит играть отрубленными головами, словно мячиками, и злобно хохотать при этом.

Внезапно мысль маленького человека переносится к свету: стемнело, вспыхивают электрические лампочки. Хорошо бы сломать вот это, с розовым абажуром в виде цвета. Странная штучка в ней: не то нитка, не то проволочка, не то серебряная паутинка. Горит, а не сгорает; спички сгорают, а она нет. Почему так?

Маленький человек задумывается, теребя медную пуговку синенького пальтеца. Скоро это новое занятие всецело поглощает его, он позабывает обо всем в мире, и о маме, и о лампочке, и о потерянной шапке с золотистой надписью.

Но входит мама, — входит так неожиданно, что пуговка отрывается и катится по полу.

Худощавая, миловидная. С глазами печальными и бледным лицом. Платье шерстяное — синее, на груди белые кружева, а на черном бархатном воротнике — брошка дутого золота. Пальцы рук длинные, тонкие, — душа покорная и мечтательная.

Мама встревожена:

— Ты здесь, Виктор? А я тебя искала-искала… Какой же ты нехороший мальчик!

И, помолчав, спрашивает:

— А где твоя шляпа?

Ну, вот… Так он и знал… Но только он ни за что не скажет, что его шляпу сдул противный ветер.

— Я… я… подарил ее бедному мальчику!

— Бедному мальчику?…Зачем врешь? Скажи лучше правду, куда ты дел свою шляпу?

Но маленький человек находчив:

— Да! Да… Бедный мальчик отвязал белую лодочку, взял мою шляпу и уехал… И уехал…

Увы! Сердечко не выдерживает тяжести лжи. Вздернутый носик краснеет от стыда и страдания, а пухлые кулачки работают над привычным делом — утиранием горьких слез:

— Хм!.. хы!.. хы!.. Шляпа утонула… Хы!.. хы!.. хы!..

— Как утонула?

— Хы!.. хы!.. хы!.. Ветер сдул.

— Так ты был на палубе? — ужасается мать, и маленький человек страдальческим шепотом признается:

— Бы-ыл…

— Боже мой! Ты злой, Витя, всегда огорчаешь бедную маму. Опять хочешь заболеть коклюшем?

Маленький человек два года прожил с матерью в небольшом именьице у бабушки и долгое время хворал. Отец же его, акцизный чиновник, уезжал куда-то в дальнюю командировку. Вернувшись, он поселился в одном из губернских городов Поволжья и написал письмо жене и первенцу, чтобы приезжали. Но два года — такая гора дней и ночей, что маленький человек уже успел совершенно позабыть, что такое «папа».

— Прости меня, я больше не буду.

— Нехорошо, Витя. Ну, где я тебе теперь достану новую шляпу?

Однако, мир заключен, и маленький человек это понимает. Слезы высохли, кулачки отработали, а васильковые глаза с жадным любопытством рассматривают бумажный мешочек в руках матери… Наверно, — ох! наверно, — в нем румяные плюшки или какое-нибудь сладкое печенье.

Так и есть! Маленький человек с аппетитом поглощает свою порцию и тут же, на коричневом диване, блаженно засыпает под плеск волн и убаюкивающее покачивание парохода.

Тепло ему и мягко.

Но на палубе беготня и крики. Один бравый матрос упал, пораженный молниеносною холерой, и уже более никогда не подымется.

Этот матрос — незнакомец маленького человека, недавно несший его на мускулистых руках.

2

Пролетела черная смерть, но мальчик беспечно лежит на диване, свернувшись калачиком, и видит золотой, упоительный сон.

Начинается так: брызжет сноп золотистых лучей, а вдали слышно тихое пение.

Кто поет? Птица ли райская, солнце ли красное или синее небо?.. Неизвестно… неизвестно… Сон развертывается, как пергаментный свиток.

Вот сад благоуханный, вот цветы с махровыми головками, и вот вереницы белых лебедей на зеркальной поверхности серебряного озера…

Румяные яблоки свисают с зеленых ветвей, а в воздухе бесшумно реют веселые бабочки, — дивное пение растет и приближается.