Читаем Перед бурей полностью

– Теперь спи, дорогая! – говорила мне мать под утро. – Я успокоилась, – уверяла она, стуча зубами. Она укрывала меня и шла в прихожую – встречать судьбу.

Наконец слышались шаги. Мать узнавала шаги отца сразу, ни разу в жизни не обманувшись. Она бежала к себе, кидалась в постель и притворялась спящей. По шагам отца знала, проиграл он или выиграл. В обоих случаях, как только он входил в комнату, она потягивалась, как бы только проснувшись, и открывала глаза:

– А, это ты! Доброе утро!

– Я потревожил тебя. Прости, – говорил отец.

– Что ты! Я выспалась. Я вчера легла рано. Хочешь чашечку кофе? Выпьем вместе. Я позвоню Ивану. Вот твой халат.

И начинался новый день…

Голос Саши взлетел и сорвался:

– Как мы м о г л и так жить! Всё это п е р е н о с и т ь… Я поняла позднее, мы все трое безумно и страстно любили: отец – карты, мать – отца, я – обоих. Мы любили с последним риском, со ставкой на жизнь и на смерть. О, это одиночество моей детской души! О, мои собственные скрытые слёзы и страхи! Дочь моей матери, я дала себе свою детскую клятву: н и ч е м н и к о г д а не огорчить маму, потому что она и так горько страдает, и п а п у, потому что «каждую ночь он может застрелиться». Свидетельница слов и страданий матери, я понимала многое, и всякий вечер, в девять часов, я каменела под поцелуем отца, думая, что это – может быть – последний поцелуй.

Мы жили безумной, напряжённой жизнью. Мои детские болезни проходили незамеченными. Мне не мерили температуру. «Ты что-то горячая сегодня, Саша! – говорила мне мама ночью. – Или мне так показалось?» Мне не клали компрессов, не давали лекарств. Около года у меня был кашель, потом прошёл, и родители не заметили – так полна была их жизнь. Мы трое словно качались на качелях: вниз, вверх – проигрыш, выигрыш – вверх и вниз, вниз и вверх, и замирало сердце от ужаса – вверх ли летели мы или вниз.

Так мы жили. Сохраняя внешнее достоинство, мы с мамой знали всё: нужду, голод, холод. Вскоре и я заняла видную роль в пьесе. Когда мы не могли принять у себя гостей (не было чаю, сахару, молока, хлеба), когда не могли отдать визита (не было платья, чулок, перчаток), говорилось, что вдруг заболела Саша. Я рано научилась лгать искусно, уместно, изящно, не краснея. Я росла на редкость красивым ребёнком. Я была послушна, очень сдержанна в словах и манерах, и мать иногда горячо шептала надо мною:

– Ты – моя гордость! Жизнь унизила меня, но ты – моя гордость!

Как я старалась быть этой «гордостью»! Меня хотели видеть благородной, красивой, умной, спокойной – и я была такой. На детских балах я вызывала всеобщее восхищение. Мне не было равной – я слышала, как обо мне это говорили. И, возвращаясь домой со мной, отец говорил: «Я горд тобой!» – и глаза его из серых на минуту становились лазурными. В такие минуты я видела единственные счастливые улыбки на лицах и отца и матери. Я – на миг – спасала их от унижения в этом обществе, где мы жили.

Поступив в гимназию, я сразу же стала первой во всём: в учении, в пении, в танцах. Я неизменно приносила домой награды первой степени. Но я ни с кем не дружила. Я боялась фамильярности. Я боялась, что кто-нибудь из девочек заговорит о моём отце с насмешкой и я тут же убью её за это. К тому времени я уже понимала, как – со стороны – была нелепа наша жизнь, как много было в ней претензий и как мало достоинства, Мы потешали и весь полк, и весь город. Отец проигрывал. Неделями он не давал ни копейки на хозяйство. Мы были должны во всех лавках. Удивительно, наш денщик Иван, живя в таком доме, сделался не нашим врагом, а самым преданным, самоотверженным другом. Это он ходил выпрашивать в долг фунт керосина, булку, полфунта сахару. Он отдавал нам всё своё грошовое жалованье. Он уносил в ломбард наши вещи. Всё побывало там – ковры из гостиной, самовар, даже мой крестильный крест, даже моя детская шубка и моё одеяло. Иногда закладывали мебель. Дом стоял пустым, и отец ни разу не дал понять, что замечает это. Как-то раз, много выиграв, он купил мне рояль. Его то уносили в ломбард, то приносили обратно. Этот рояль знал весь город – и куда его несут, и зачем. Процессия с ним привлекала прохожих и смешила весь город. Мальчишки на улице, бросив игру, бежали к нашему дому, крича: «Выносят! Выносят!» Кончилось тем, что рояль остался в ломбарде.

Но как ни тяжко было наше положение, отцу всегда был обед, случалось – ему одному.

– Мы с Сашей не будем обедать с тобой, – говорила мать. – Мы завтракали сегодня поздно в гостях.

Это была ложь. Мать говорила, не условившись со мной, так хорошо мы сыгрались в пьесе. Отец никогда не задавал вопросов, хотя мог бы спросить: у кого вы завтракали сегодня?