Читаем Перебежчик полностью

На полуостров прибыл генерал Макклелан, и теперь вся Виргиния знала, откуда грянет гром небесный. Грозная армия продвигалась к слабым укреплениям, протянувшимся от Йорктауна до острова Малберри.

— Еще месяц, — заверял Прайс Льюис Джона Скалли, — и нас спасут. Мы станем героями.

— Если до этого нас не повесят, — ответил Джон Скалли, перекрестившись.

— Не повесят. Они не посмеют.

— Не слишком в этом уверен, — Скалли утрачивал свою решимость.

— Они не посмеют! — настаивал на своем Прайс Льюис. Но на следующий же день в тюрьме был созван армейский трибунал, на который представили карту ричмондских укреплений и письмо, адресованное почетному секретарю Общества снабжения армии Конфедерации библиями.

Улики перевесили все сомнения, которые трибунал испытывал из-за подданства пленников, и менее чем через час после начала заседания суда председатель приговорил узников к смерти. Скалли неожиданно задрожал от страха, а высокий англичанин просто презрительно усмехнулся судьям.

— Вы не посмеете это сделать.

— Увести их! — подполковник, председательствовавший на трибунале, ударил по столу рукой. — Вас подвесят, как собак!

Скалли вдруг почувствовал совсем рядом взмахи крыльев ангела смерти.

— Мне нужен священник! — обратился он к майору Александеру — Ради Бога, майор, приведите мне священника!

— Заткнись, Скалли! — прикрикнул на него Прайс Льюис. Англичанина быстро увели по коридору в камеру, а Джона Скалли поместили в другую комнату, куда майор Александер принес ему бутылку дешевого виски.

— Так не положено, Джон. Но я подумал, это скрасит тебе последние часы.

— Вы не посмеете! Вы не можете нас повесить!

— Послушай! — прервал его Александер, и в тишине Скалли мог различить стук молотков. — Виселицу достроят к утру, Джон, — тихо произнес Александер.

— Нет, майор, пожалуйста.

— Его зовут Линч, — продолжал Александер. — Это должно тебя порадовать, Джон.

— Порадовать меня? — поразился Скалли.

— Разве тебя не обрадует, что тебя повесит другой ирландец? Кстати, старик Линч отнюдь не мастер своего дела. Он слегка намудрил с последними двумя. Один черномазый помирал минут двадцать, и зрелище было не из приятных.

Боже мой, совсем не из приятных. Он дергался и обмочился, а при дыхании издавал такой звук, словно наждаком глотку царапало. Ужас, — покачал головой Александер.

Джон Скалли перекрестился, а потом закрыл глаза и молил Бога придать ему сил. Он будет сильным и не предаст доверия Пинкертона.

— Священник — вот всё, что мне нужно, — настаивал он.

— Если ты заговоришь, Джон, завтра утром тебя не повесят, — искушал его Александер.

— Мне нечего сказать майор, я буду говорить только со священником, — храбро держался своего Скалли.

В ту ночь в новую камеру Джона Скалли пришёл очень старый священник. Впрочем, он сохранил отличную шевелюру, и его длинные белые волосы ниспадали ниже воротника сутаны.

У него было смуглое лицо, словно он провёл всю жизнь, миссионерствуя в тропиках. Лицо аскета, доброе, не лишенное проблесков абстрактного интеллекта, наводивших на мысль, что помыслы его уже давно перешли в высший и лучший из миров. Он примостился на кровати Скалли и извлек из чемодана потертую мантию.

Поцеловав вышитую узорами полоску материи, он надел ее на свои худые плечи и перекрестил пленного.

— Мое имя отец Малруни, — представился он, — я из Голуэя. Мне сказали, ты хочешь исповедаться, сын мой?

Скалли встал на колени.

— Простите меня, отец, ибо я согрешил, — он перекрестился.

— Продолжай, сын мой, — у отца Малруни был глубокий ясный голос, как у человека, проповедующего грустные вещи в больших залах. — Продолжай, — тихо и утешающе повторил Малруни своим чудным низким голосом.

— Должно быть, лет десять прошло с момента моей последней исповеди, — начал Скалли, и затем его прорвало, он выплеснул весь список своих прегрешений.

Отец Малруни, слушая, закрыл глаза, единственным признаком того, что он не спит, было легкое постукивание одного из его длинных, костлявых пальцев по изящному распятию из слоновой кости на простой железной цепи, висящему на его шее.

Пару раз он кивнул, пока Скалли перечислял свои презренные грехи: падшие девицы, с которыми он предавался пороку, данные им клятвы, украденные безделушки, ложь, пренебрежение церковными службами.

— Моя мать всегда говорила, что я плохо кончу, да, именно так и говорила, — ирландец почти рыдал, закончив свою речь.

— Успокойся, сын мой, успокойся, — голос священника был сухим и тихим, но в то же время успокаивал. — Ты раскаиваешься в своих грехах, сын мой?

— Да отец, о Господи, да, — Скалли принялся рыдать. Он подался вперед, положив голову на руки, которые, в свою очередь, покоились на коленях у священника.

На лице отца Малруни не отразилось никакой реакции на ужас и раскаяние Скалли; он слегка поглаживал своими длинными пальцами голову ирландца и осматривал белую камеру с фонарем и зловещим решетчатым окном.

По лицу Скалли бежали слезы, образовав мокрое пятно на выцветшей и потертой сутане Малруни.

— Я не заслуживаю смерти, отец, — сказал Малруни.