Читаем Пепел Анны полностью

Мама навесила холодильник мне на плечо. Он был легче бобра, и лифт в этот раз работал. А кондиционер в машине не работал, залезать в разогретую банку не хотелось. Мы опустили все окна и ждали, пока внутри хоть немного простынет. Но вентиляторы лишь гоняли сухой воздух.

На углу показалась ореховая женщина под руку с народной женщиной, обе веселые и в поисках утренних жертв, завидев нас, сделали вид, что мы им категорически неинтересны, и перебрались на другую сторону улицы. Смеялись, размахивали руками и сигаретами, громко разговаривали, подбираясь на расстояние коммерческого броска.

Мама, разумеется, многолетним опытом филолога прозрела эти наивные маневры островитянок, быстро втолкнула меня в машину, сама впрыгнула за руль, мы поехали. Ореховая и народная женщины дружественно махали нам вслед, опять не обиделись. А я как-то к ним привык, куда ни пойдешь, их встретишь, наверное, тут рядом живут. Веселые тетки. Я подумал, что сегодня продавщицы были как никогда близки к успеху, из приличия к их настойчивости я купил бы орехов и сфотографировался бы с народницей за пять куков. Но судьба не сложилась, не повезло.

Мы поехали по направлению к тоннелю под бухтой, но въезжать в него не стали, мама свернула направо, дальше по набережной в сторону порта.

– Аламар недалеко, – сказала мама. – Там красиво. И полезно.

Для моего сенсорного бэкграунда. Потому что еще год-два, и передо мной неотвратимо ляжет дальнейший, усеянный корягами и рогатками, но, в принципе, умеренной тернистости жизненный путь, естественный отбор живо затянет мои глаза спасительной катарактой, и уже чисто не посмотреть, только в полшага и в пол-огляда, так что дыши, сыночко, дыши, собирай в пузырек молочные зубки, потом вспомнишь, потом скажешь спасибо.

– Почему в Аламар? – поинтересовался я.

– Там был городок для совслужащих, – ответила мама. – Восемнадцать лет назад никого уже здесь не оставалось, а магазинчик еще работал, и в нем мороженое. Самое лучшее!

– А поближе никак?

Мама закрыла глаза. Прилив воспоминаний, на мое жалкое предложение она не обратила внимания.

– За дорогой следи, – посоветовал я.

Мама открыла глаза.

– В городе есть известная мороженица, называется «Копелия», туда сразу с завода поставляется ящиками. Неплохо, но там все местные тусуются, народу полно всегда, а кондиционеры не работают. Так что мы всегда ехали в пригороды и покупали, потому что одно и то же…

Потом скажешь спасибо. Скажу.

– Ты, конечно, не помнишь, но раньше все мороженое было совершенно другого вкуса. Даже у нас, дома. А здесь еще лучше.

Слева чернела бухта, кораблей никаких, справа город. Тут, кстати, опрятный и подлатанный, отели, рестораны, потом раз – неожиданный белый православный собор. Мама немедленно приткнулась у фонаря, стала изучать и фотографировать, я остался в машине. Со стороны бухты тянуло прохладным ветерком, выходить не хотелось.

Мама вернулась через пять минут, потирая в ладонях телефон.

– Иконы Казанской Божьей Матери, – сообщила она. – А раньше тут ничего такого не было, обычный дом, кажется…

Мама любит соборы. Стоит оказаться в Барселоне, как сразу бежит в Саграда Фамилию, смотреть, достроили ли? Опять же, каждый раз, когда мимо Кельнского собора проходит, всегда подписывает петицию о переносе вокзала на другой берег, лучше вообще в Румынию.

– Хорошо сделано, – сказала она. – В новгородском стиле, неожиданно для Латинской Америки. Хотя, по-моему, не чистая новгородчина, сильно вижу Псков, да и московское влияние есть, погляди – колокольня-то шатровая!

Я поглядел. Колокольня шатровая. Псковское влияние. Московское влияние. У нас дома три альбома таких.

– Но по-настоящему новгородских церквей уж не найти, – сообщила мама с сожалением. – В самом Новгороде, и то немного, из старых.

Сейчас про лепоту расскажет. Все не Джексонвилл.

– Старые новгородские храмы все неровные, – сказала мама. – Они точно руками вылеплены, а не по линейке отчерчены, чтобы казалось, что храмы живые. Окна, и те разного размера делались. А здесь…

Мама кивнула на гаванскую церковь.

– Здесь все ровно.

– У нас давно все ровно, – напомнил я. – Везде все ровно.

– Это неудивительно, – вздохнула мама. – Новое время, мир – как машина, а в машине не может быть кривых частей. Так проще. Но что-то в этих равных долях исчезло…

Я, как достойный и образованный сын, должен был поддержать маму в ее тоске по старым добрым ламповым временам, но я не поддержал. Маме стало скучно, и про зловещую роль золотого сечения в мировой истории она рассказывать не стала, мы продолжили путь в Аламар, обогнули бухту, затем снова повернули к морю.

– Ты, пожалуй, прав, – сказала мама после поворота. – Кое-что меняется даже здесь, видимо, без обновления совсем никак. Но не мороженое. Мороженое не меняется. А знаешь почему?

– Почему?

– Оборудование. На новое оборудование нет денег, а старое может работать исключительно на настоящих сливках. Бывает, что цивилизация работает против человека.

Выбрались на окружную дорогу, я отметил, что стал узнавать местность, по этой дороге мы с отцом в Санта-Клару ездили, приметные пальмы.