Читаем Пепел Анны полностью

А Санта-Клара была похожа на… Не знаю, у нас таких городов нет, чтобы без вертикалей. Невысокие дома, и зелень, зелень, крыши из зелени, широкий, до горизонта, похожий на медаль, упавшую в песок. Город. Я представлял ее иначе, названия ведь всегда любят забегать вперед.

Санта-Клара.

Соборы, морской залив с песком, вдали горы с вершинами, похожими на паруса. Кедры, запах кедров, греческая мозаика, сложенная в вид спящих на дне бассейнов осьминогов, плетеная мебель в колониальном стиле, праздники каждый вечер. Много белых домов на тихих улочках, белые велосипеды с белыми шинами, а на севере взлетные полосы для легкомоторной авиации, белым людям нелегко без легкомоторной авиации.

В Санта-Кларе с легкомоторной авиацией были проблемы.

– Что-то ты плохо выглядишь, – сказал отец. – Температуры нет?

Он тут же приложил ладонь мне ко лбу.

– Нет, кажется. Акклиматизация, – предположил отец. – У меня такое бывает – как раз на третий день. Или из-за еды, все-таки другое тут…

– Пройдет, – сказал я.

Въехали в город.

– Народа мало, – заметил я.

– Ага. Тут лодырей поменьше, а работяг побольше. Гавана не работает, здесь не так. Тут все на окраине расположено, пять минут…

Оказалось меньше, три. Я думал, что сейчас мы начнем плутать по окраинам и авенидам, но Мавзолей Че Гевары удобно располагался на западной оконечности города, чтобы туристам было удобнее добираться, ну, или чтобы они не очень в Санта-Кларе задерживались, приехали-посмотрели-свалили.

Отец припарковался на пустой стоянке, велел оставить телефоны в машине, спрятал их в бардачке. Вышли на воздух.

Площадь большая, памятник высокий.

– Почему он старик? – спросил я. – Его же молодым убили?

– Но время-то прошло, – ответил отец. – Здорово, да?

И дожди.

– Если честно, скульптор накосячил, – сказал отец. – Памятник без учета розы ветров поставлен, вот его ветром и подъедает помаленьку. Лет через пятьдесят ничего не останется, запоминай.

А я подумал, что наоборот – этот ваятель знал свое дело получше других ваятелей – памятник-то живой получился. Стареющий. Ты стареешь, и памятник стареет, жизнь видно. А то другие памятники стоят и стоят тыщу лет, и ничего с ними, мертвяками, не делается, ну зеленеют разве что. А этот…

Идет куда-то со штурмовой винтовкой. Я первый раз видел памятник, который реально шагал. Нет, скульптор толковый, памятник шагал в город, вступал в него с окраин, как и положено. Хитро еще так придумано, если ты на него смотришь, то у тебя за спиной всегда площадь, и кажется, что вот-вот…

Справа тумба с надписями, слева стена с барельефами, пальмы шумят. Тучи. Хорошо. По-настоящему. Камни в тему, зелени много, гиперборейские руины. Можно было по ступеням поближе подняться, но я не стал, там наверняка всякие таблички понавоткнуты, а тут таблички ни к чему, тут смотреть хорошо.

Я огляделся. Сесть захотелось.

– Раньше тут всегда сексоты дежурили, – ухмыльнулся отец. – В кустах дожидались. Стоило тебе неорганизованно появиться, как сразу выкатывали…

Я сел на ступень. Отец тут же огляделся. Но никто не появился.

– А там вот сам Мавзолей, – указал отец. – Тоже можно посмотреть…

– Что в Мавзолее?

– Прах героев, – ответил отец. – Ничего интересного.

Все-таки зелени много. Необычно. У нас герои все больше в граните и стали, а тут пальмы. Простор еще. И площадь достаточная.

– Сверху все это похоже на бейсбольный стадион, – шепотом сообщил отец. – Архитектор был тайным диссидентом. Пойдем в Мавзолей, чего рассиживаться?

Я бы посидел, я люблю такие места.

– Надо было телефон взять, – сказал я. – Сфотографировались бы.

– Да в Сети этого полно, – сказал отец. – А потом в Мавзолее фотографировать нельзя. Туда только с голыми руками пускают.

– Как это?

– Съемка приравнивается к шпионажу, – пояснил отец. – Можно нажить серьезных проблем, так что на всякий случай я телефоны оставил. Пойдем? Это там, с другой стороны.

Отправились в Мавзолей. Обошли памятник, спустились мимо пальм.

Мавзолей был маленький и уютный, похож на кафе, а перед ним что-то вроде лабиринта из зелени и камней. Когда подошли, я увидел, что не камни.

– Никого нет… – отец огляделся. – Такое раз в сто лет… Непонятно… Может, день такой сегодня – свободного посещения…

В день свободного посещения все взяли и свалили отсюда. Ага.

Мы приблизились ко входу. От Мавзолея я ожидал грандиозности, все-таки Мавзолей. А потом подумал, что это, наверное, правильно. Народ приходит посмотреть, видит – все как дома, все на месте, вот стул, вот одеяло, вот любимый пистолет, и вспоминает, что революция рядом. Из-за каждого революция угла.

– Эй! – позвал отец.

И добавил на испанском с почтительностью в голосе. Никто не ответил и не показался.

– Никого… – сказал отец совершенно удивленно.

И тут же добавил с журналистским интересом:

– Слушай, это упускать нельзя, уж поверь, исключительное обстоятельство, боюсь, секурососы сейчас все же понабегут.

– Кто, – не понял я, – понабежит?

– Фээсбэшники местные. Органос де ла сегуритад дел эстадо, воины плаща и кинжала… Я сейчас к машине за телефоном сбегаю, отличный репортаж может получиться!