Повторение в педагогике неизбежно. Нейгауз и сам упорно возвращается ко многим положениям. Но выбираемые им истины — опорные «краеугольные камни», на которых держится сама возможность передачи опыта, накопленного старшими поколениями. Эти истины надо повторять, они должны быть впитаны и усвоены так, чтобы стать плотью и кровью профессионального сознания молодого специалиста. Педагогический опыт Нейгауза необходимо изучать. Однако, распространяясь повсеместно, даже самые плодотворные идеи обрастают словесной шелухой, вульгаризуются, и трудно в привычном распорядке занятий найти живое зерно, отличить проявление поэтической сущности от формально правильного решения, понять разницу между провозглашением идеи и проведением ее в жизнь. За творческое отношение к наследию Генриха Густавовича Нейгауза нужно бороться.

<p><strong>Учитель музыки</strong></p>

Свою главную цель педагога Г. Г. Нейгауз обозначает предельно кратко: «Я учитель музыки». Смысл этих слов широк и вмещает все богатство и многообразие его педагогических принципов и приемов.

Известно, что все формы работы в исполнительском классе конденсируются в изучении музыкального произведения. В ходе работы встает ряд проблем, и образуется цепочка неразрывно связанных между собой задач и целей. Чтобы понять, как выстраивался этот ряд в педагогике Нейгауза, нужно опять-таки начать с Нейгауза-исполнителя.

Нейгауз-пианист обладал редким по силе и убедительности даром прочтения музыки. Его толкование произведения казалось самым верным, самым близким авторскому замыслу. Слушая его, каждый думал: «Вот истина, иначе нельзя». Это впечатление коренилось в артистической воле Генриха Густавовича и, конечно, зависело от принципиальной позиции его как исполнителя. Нейгауз-исполнитель, изучая произведение, стремился все более и более проникнуть в дух и творчество композитора. И Нейгауз-педагог, занимаясь с учениками, в первую очередь воспитывал в них интерес и внимание к содержанию музыки. Необходимо отметить, что эстетической (философской) терминологией Нейгауз пользуется весьма свободно, как принято в обиходе. Так, для него слова: «содержание», «художественный образ», «поэтический смысл» в применении к музыкальному произведению означают примерно одно и то же, это понятия одного порядка и при этом взаимозаменимые. Но важно здесь то, что для него содержание — главный иерархической принцип исполнения (IV, 1, 12)[1]. Многократно Генрих Густавович говорит об этом: «...Пианист... в звуках раскрывает смысл, поэтическое содержание музыки» (IV, 1, 73—74) и далее: «Пианисту, играющему перед аудиторией, нужно прежде всего содержание». Не случайно книгу «Об искусстве фортепианной игры» открывает глава, посвященная художественному образу музыкального произведения. Нейгауз не может говорить о музыкальном исполнительстве и музыкальной педагогике, не выяснив предварительно, с чем именно придется иметь дело. Для него художественный образ музыкального произведения — это «сама музыка, живая звуковая материя, музыкальная речь с ее закономерностями и ее составными частями, именуемыми мелодией, гармонией, полифонией и т. д., с определенным формальным строением, эмоциональным и поэтическим содержанием» (IV, 1, 17). А метод занятий, по его словам, «вкратце сводится к тому, чтобы играющий как можно раньше... уяснил себе то, что мы называем „художественным образом“, то есть содержание, смысл, поэтическую сущность музыки, и досконально сумел бы разобраться (назвать, объяснить) с музыкально-теоретических позиций то, с чем он имеет дело. Эта ясно осознанная цель и дает играющему возможность стремиться к ней, достигать ее, воплотить в своем исполнении» (IV, 1, 12; выделено мною. — Б. К.).

Итак, первое определяющее звено в иерархически выстроенной цепочке проблем — овладение художественным образом, постижение содержания музыки. Вывод Генриха Густавовича: «...Учитель игры на любом инструменте... должен быть прежде всего учителем музыки, то есть ее разъяснителем и толкователем» (IV, 1, 188) естественно вытекает из этой позиции. Так Нейгауз подводит читателя к идее комплексного метода преподавания, при котором учитель «должен быть одновременно и историком музыки и теоретиком, учителем сольфеджио, гармонии, контрапункта и игры на фортепиано» (IV, 1, 189). В этих словах установка Нейгауза — педагога специального класса, и она удивительно современна.

Когда в специальном классе изучается какое-либо произведение, ближайшей видимой целью является исполнение, в котором, как говорил Нейгауз, художественно-музыкальное намерение играющего должно быть доведено до полной ясности. Этим определяется второе звено — звуковое решение художественного образа, музыкально-звуковые намерения исполнителя.