— А как ты очутился в то время в Ферраре? — обратился ко мне каноник. Хлеб застрял у меня в горле. — С кем ты там был?

Я проглотил хлеб и пробормотал:

— С бабушкой.

Хозяин пристально посмотрел на меня.

Слишком поздно я вспомнил, что говорил ему, будто бабушка умерла до того, как я попал в Феррару.

— Тогда вполне возможно, что я видел тебя в толпе, — продолжал каноник. — Поэтому мне и кажется знакомым твое лицо.

У меня сдавило сердце. Я вспомнил этот взгляд. Но что известно дону Алессандро? Ведь я получил печать Медичи из рук священника. Этот каноник — не тот священник, но, возможно, когда я впервые встретился с отцом Альбиери, он находился где-то поблизости, хотя я его и не видел. Лишь усилие воли помогло мне не дотронуться до мешочка, висевшего у меня на шее.

Но каноник, похоже, потерял интерес ко мне, и разговор потек по другому руслу.

— Феррара решила не подчиняться Папе. Плохо им придется, если он завоюет их государство.

— Правда, Франческо Гонзага из Мантуи, гонфалоньер папских войск, страстно влюблен в Лукрецию. Вероятно, она надеется, что сможет манипулировать им в своих интересах, — заметил хозяин.

— Более приятный способ вести дела, чем тот, что предпочитал ее братец.

— Чезаре Борджа был хорошим правителем, — сказал Фелипе.

Его слова поразили меня.

— Эти мелкие князьки со своими распрями раздирают Италию своей враждой, и она оказывается беззащитной перед лицом любого завоевателя, — продолжал Фелипе. — У них одна забота — набить свои дворцы золотом, и им наплевать на то, каким образом управляются их владения. Когда Валентино установил свою власть, он назначил судей и законников, так что деловые люди вправе были ожидать, что наступит время честных сделок.

Я пошел в свой сарай, когда солнце уже садилось в долине.

Охряные стены и красные крыши Фьезоле соперничали с красками самой природы. С террасы мне были видны река, поля и деревья, за ними — башни и колокольни Флоренции, а над городом — купол всего мира. Медным костром горел шар на фонаре в последних лучах заходящего солнца.

Красота этого зрелища начала рассеивать мое возбуждение.

Однако в ту ночь мне пришлось выдержать еще один, последний удар.

Грациано, оставшийся в городе для того, чтобы уладить кое-какие дела в монастыре, приехал во Фьезоле поздно вечером и привез с собой почту. Одно из писем было адресовано мне. Он разыскал меня в сарае.

— Маттео, я принес тебе плохие вести. Страшное несчастье случилось со стариком писцом, что обычно сидел у Понте Веккьо.

— Какое несчастье? — спросил я. — Что случилось?

— Мне жаль, что приходится говорить тебе это, Маттео.

— Я знаю, что ты дружил с ним. Старик умер.

Ах! Я снова почувствовал боль. Такую же боль я испытывал, Когда умерла бабушка.

— Он был такой старый и хилый, — быстро сказал я, чтобы утешить самого себя.

— Его труп нашли в Арно, — тихо произнес Грациано.

— Он слишком любил выпить…

— Так-то оно так, но…

— А течение в реке такое быстрое, — тараторил я, не давая Грациано вставить хоть слово, — с тех пор, как начались весенние ливни. Он, наверное, просто упал в реку. Сейчас ведь свет не везде, и там, где он живет, так темно. В той части берега почти нет фонарей. Вероятно, он поскользнулся в темноте и упал в реку.

— Нет, скорее всего, он не утонул.

Я не замечал разверзающейся передо мной пропасти.

— Должно быть, утонул, что же еще?

— Маттео, ночная полиция считает, что тут что-то связанное с вендеттой. Они думают, что он отказался сообщить какие-то сведения, и его за это убили. Но что бы с ним ни случилось, самым странным было вот что. Когда они нашли его тело, то увидели, что бедняге выдавили глаза.

Глава 45

Ему выдавили глаза.

Какая страшная смерть!

И все потому, что писец отказался дать какую-то информацию. Но какую именно? Со своей точки он мог видеть и слышать все. Однажды, сидя на своем обычном месте у угла башни, он мне это продемонстрировал: в том месте, где, сходя с широкой улицы в узкий проулок, ведущий к мосту, люди волей-неволей шли ближе друг к другу, звуки их речи легко достигали ушей старика, совершая вокруг него естественный акустический круг.

«Знание может быть опасно».

Так сказал много лет назад отец Бенедикт, монах из больницы в Аверно.

Кто преследовал и убил Левого Писца? И почему?

Письмо, которое передал мне Грациано, все еще было у меня в руке. Наверняка оно от Элизабетты. Ведь никто другой никогда мне не писал. Но, посмотрев на надпись с внешней стороны, я понял, что это не ее почерк. Это написал другой человек, и я знал кто.

Это было письмо из могилы. Написанное рукой Левого Писца.