Он накинул на рабочую одежду плащ, и мы отправились в путь. Стоило нам покинуть теплый монастырский двор, как донна Лиза задрожала от холода. Вдали от кузни Зороастро мы сразу почувствовали резкий ветер, гнавший нас от реки к центру города. Хозяин снял плащ и закутал в него донну Лизу. Она подняла на него глаза, и ее губы сложились в легкую полуулыбку, еле различимую при свете уличных факелов.

И вдруг мне показалось, что на миг она стала юной девушкой, которой, должно быть, была когда-то. А ведь перед этим лицом своим она походила на пожилую женщину, которая никогда уже не будет смеяться.

Чтобы войти в дом, нам не понадобилось звонить в звонок.

У дверей ждал слуга, очевидно поставленный хозяином, так что дверь отворилась, едва мы к ней приблизились. Внутри было душно и царила атмосфера скорби и беды.

Мы поднялись наверх в темную комнату. Няня Зита сидела на стуле у потухшего очага. Зеркала были завешены. На сундуке лежало распятие с фигурой Христа, а сбоку от него стояла свеча. У окна стоял маленький столик, на котором я увидел что-то, покрытое белой тканью.

В комнате стоял странный запах. Впрочем, я узнал его. Это был запах смерти.

— Я потеряла ребенка, которого носила, — сказала донна Лиза. И добавила упавшим голосом: — Это была девочка.

Она подвела нас к столику.

— Она умерла еще во чреве. Я почти сразу это поняла, потому что она перестала шевелиться, а это было так неожиданно, ведь уже несколько месяцев я каждую ночь чувствовала, как она кувыркается во мне. Днем она затихала, а к вечеру начинала двигаться. Она так любила музыку, моя малышка. В последние недели она так брыкалась и переворачивалась, что я не могла сомкнуть глаз. Тогда я вставала и играла на лире, пока музыка не успокаивала ее.

Она прикрыла лицо ладонью. Очевидно, ей трудно было продолжать. Хозяин не произносил ни слова. Он не шевелился и просто ждал, когда она соберется с силами, чтобы продолжить рассказ.

— Так как она родилась мертвой, ее нельзя хоронить в освященной земле. Мне даже не позволят ее крестить. Поэтому я и прошу вас сделать ее посмертную маску. Чтобы я не забыла ее. — Ее голос дрогнул. — А я не хочу ее забыть. Да и как может мать забыть свое дитя? Врачи говорят, что у меня больше не будет детей. А значит, не будет мне никакого утешения. По закону об этом ребенке не будет сделано никакой записи. Не будет записи ни о рождении, ни о смерти. Но ведь она жила! Я чувствовала, что она жила во мне!

Решимость ее ослабла, и голос задрожал.

Хозяин протянул ей руку. А ведь это был человек, который умел прекрасно сдерживать эмоции, человек, который так редко выказывал грусть или гнев. Но она отклонила его помощь и сама взяла себя в руки.

— Не буду вас смущать своей слабостью, мессер Леонардо. Оплакивая дочку, я выплакала уже все слезы.

После небольшой паузы хозяин спросил:

— Скажите, донна Лиза, супруг ваш согласен на это?

— Мой супруг — очень добрый человек.

Я вспомнил, как Франческо дель Джокондо ласково гладил ее по голове в монастырском дворике.

— Я оставлю вас, чтобы вы могли спокойно поработать, — сказала она, — и пойду пока поговорю с мужем.

После того случая прошло не так много времени, и однажды Франческо дель Джокондо пришел к хозяину и попросил написать портрет его жены. Я слышал, как он говорил хозяину:

— Моя жена так убивается, что я боюсь за ее жизнь. Она не выходит из дому. Почти не притрагивается к воде и пище.

— Не играет на лире, не поет, не читает. Вы — единственный человек, с которым она говорила с тех пор, как нас постигло это горе. — Тут он взглянул на меня. — Вы да еще этот мальчик. Умоляю вас, мессер да Винчи. Если бы вы только согласились приходить к нам домой, я бы заплатил любую сумму, какую вы пожелаете. Если бы вы только согласились заглядывать раз в неделю, хоть на часок! Она так глубоко погрузилась в себя, что я не могу найти иного способа, чтобы спасти ее.

Вот почему я прекрасно знал, где может находиться мой хозяин в то утро, когда побежал по флорентийским улицам, чтобы позвать его в зал Совета. И я нашел его там, где и ожидал, — в маленькой комнатке, открывавшейся во внутренний дворик дома. Здесь он оборудовал себе студию и работал над портретом донны Лизы уже около двух лет.

Услышав мое сбивчивое сообщение, хозяин тут же извинился перед донной Лизой, и мы поспешно покинули дом торговца и поспешили по лабиринту городских улиц к Палаццо Веккьо. Я едва не бежал за ним — там, где мне приходилось делать два шага, ему хватало одного.

Глава 39

В зале царил хаос.

Ученики и художники сновали по лесам со свечами, тряпками и кистями. Фелипе — этот обыкновенно хладнокровный и деловитый эконом — бегал взад и вперед, размахивая руками. Грациано же вообще был вне себя: то вопил на подмастерьев, то сам бросался исполнять свои же распоряжения.

Салаи молчал, как будто от потрясения потерял дар речи, а Флавио скрючился в углу, словно ожидая побоев. Едва мы вошли, к нам с воплем бросился заливающийся слезами Зороастро:

— Что делать? Смесь не сохнет! Что нам делать?