— Но жизнь капитана-кондотьера тоже полна разных возможностей. — Маэстро махнул рукой в противоположный конец трапезной, где находилась фреска «Распятие Христа» работы Монторфано. — Если присмотришься к изображению по ту сторону креста, то увидишь написанные мною портреты Лодовико Сфорца — «Иль Моро» — и его семьи. Эти Сфорца тоже были капитанами-кондотьерами, но поднялись до таких высот, что стали править в Миланском герцогстве. И если у Папы Юлия дела и дальше пойдут так же хорошо, как теперь, Сфорца снова будут править здесь — после французов.

— Но я не хотел становиться кондотьером! Я уехал с Паоло дель Орте, потому что…

Я замолк, так как не мог объяснить, почему я это сделал, не рассказав о своем страхе и о своей вине.

— Разумеется, у тебя была причина поступить так, как ты поступил, — задумчиво произнес маэстро. — И так было с самого начала твоей жизни.

Я не вполне понял, что он хотел этим сказать, но почувствовал, что это может завести меня на территорию, которую мне не захочется исследовать. Поэтому я повернул голову в сторону великолепной фрески с изображением Тайной вечери.

— Правду говорят, что фреска осыпается?

— Здесь сыровато. Сырость и является причиной этой беды. По крайней мере, — улыбнулся он, — беды для настоятеля монастыря. Не знаю, стоит ли все это восстанавливать, учитывая, что война приближается к городу и в ходе боев фреска наверняка будет разрушена.

Он подвел меня к своему шедевру. И мне показалось, будто мы с ним на самом деле вошли в комнату, где, собравшись вокруг стола, ужинают тринадцать человек. По реакции апостолов видно, что за миг перед этим раздались громогласные слова Иисуса: «Один из вас предаст меня». Напряженность момента передана разнообразными выражениями лиц, на которых читаются изумление, неверие, огорчение. Открытая ладонь Христа зеркально отражается в повернутой тыльной стороной вверх руке Искариота.

Иуда!

Предатель.

Я вздрогнул, когда маэстро положил руку мне на плечо.

— Вот и твой тезка, Маттео.

Он указал на одного из апостолов слева от Иисуса, человека, изображенного в профиль. На апостоле был ярко-синий плащ, и вид у него был очень серьезный.

— Это святой Матфей, — продолжил маэстро, — чье изображение наш Фелипе носит на плаще, потому что очень почитает этого святого. Ты знал это?

Сердце у меня колотилось. Я покачал головой.

— Святой Матфей был сборщиком налогов, и его считают покровителем всех счетоводов. Вот почему он близок Фелипе.

— Понимаю, — осторожно сказал я.

Маэстро протянул руки и взял в ладони мою голову.

— Ты честный мальчик, Маттео, — сказал он. — Я знаю, что время придет и ты найдешь свой путь к правде.

Он положил ладони на мое лицо и, соединив большой и указательный пальцы, окружил ими мои глаза.

— Маттео, — снова повторил он мое имя.

Мое имя, которое не было моим.

Глава 71

Я продал почти все подарки, привезенные Элизабетте, чтобы добыть двух лошадей для нее и Фелипе.

На обратном пути по Эмилиевой дороге мы развили хорошую скорость. Фелипе был отличным наездником, да и Элизабетта не жаловалась, хотя, когда мы остановились на ночлег в одной деревне, я увидел, что она совершенно измучена долгой скачкой.

Я не случайно устроил настоящую гонку, потому что была причина, по которой я хотел поскорее добраться именно до этой деревни. На заре я встал и разбудил Стефано. Я сказал ему, что мне нужно отлучиться по делу, а он остается за старшего вплоть до моего возвращения.

Это была та самая деревня, где умерла моя бабушка, и я хотел разыскать ручей, около которого закопал ее сундучок.

Несмотря на то что прошло несколько лет, я сразу смог отыскать нужное место, потому что отметил его с помощью отчетливых знаков.

Разбросав камни, я начал разгребать землю.

Он лежал на месте, этот дубовый ящичек, крепко перевязанный веревкой. Внутри были бабушкин пестик, чашка, ложки и маленькие ситечки для приготовления разных настоек и отваров. Поднимая сундучок, я услышал, как они там перекатываются. И я знал, что помимо всего этого в сундучке лежат еще ее книжка с рецептами и другие бумаги, завернутые в непромокаемую ткань.

Ящик был фута полтора в длину и весил не более десяти фунтов. То, что казалось девятилетнему мальчику тяжелым грузом, я без всякого труда достал из ямы и поставил поперек луки седла.

Когда я отдавал сундучок Элизабетте, меня охватила ужасная тоска.

— Не открывай его, пока не доберешься до своего нового дома, — попросил я ее. Мне было неловко проявлять свою скорбь перед нею, испытавшей в жизни гораздо больше горя, чем я. — Это наследство моей бабушки, и я дарю его тебе. Здесь ее инструменты для изготовления лекарств и таблеток из трав и, что самое важное, ее книжка с рецептами. Ты можешь изготавливать лекарства и продавать их. Попробуй!

— Ах, Маттео! — ответила она. — Я поняла теперь, для чего ты попросил меня захватить с собой черенки и семена из моего гербария!

Я отдал Фелипе все имевшиеся у меня деньги, чтобы оплатить проживание Элизабетты у его знакомых, и обещал выслать еще денег, как только представится такая возможность.